Вдова его величества

Прекрасной, как может быть прекрасна луна в первый день своего рождения. У дочери Айора волосы белы, как молоко коровы, а глаза цвета ночи.

Ее кожа смугла и подобна меди.

Ее стан тонок, что игла, которой Дану вышивает звезды на небесах.

Ее голос звенит подобно сотням колокольцев, а смех лишает разума. Он совершенно безумен, ибо дочь Айора давно забыла имя своего мужа. И в полнолуние она поднимается к людям, спеша выбрать нового. Одного за другим она приводит их к погасшему очагу в тщетной надежде зачать дитя. А когда глупцы утрачивают силы, отпускает.

– Он сказал, что знает, как найти дракона…

– Я тоже знаю, – губы Кайдена тронула улыбка.

А пальцы сжали остатки флейты, запирая в ней те крупицы жизни, которые еще теплились. – И поверь, твой человек, когда встретит своего дракона, будет вовсе не рад этой встрече. А что до пыльцы… скажи своей дочери, что я вырос и помню свое обещание. Но пусть простит она, я не смогу стать ее мужем. И откупом за слово я дам пыльцу. Столько, сколько понадобится, чтобы она зачала свое дитя.

– Почему?

– Когда-то она пожалела глупого влюбленного мальчишку.

И не стала требовать скрепить слово кровью, как и не позволила разгореться страсти. Она не так безумна, как тебе кажется, Айор. Она просто запуталась. А я помню добро.

– Спасибо.

– Но когда-нибудь я вызову тебя в круг.

– И я приду, – Айор низко поклонился. – Я расскажу обо всем твоему отцу. В последнее время он имеет много дел с людьми… с теми людьми, с которыми вовсе не стоит иметь дел.

Кайден кивнул.

– И спасибо… за все.

– Пока не за что, – голова драугра оказалась довольно тяжелой. – Шкуру снимешь?

– Я передам тебе ее… потом.

Говорят, что нет ничего теплее хорошо выделанной шкуры драугра… пожалуй, Катарине она пригодится, вечно она босиком ходит.

Глава 37

Сумерки подбирались с запада.

Они пришли вместе с туманом, принеся с собой запах сырости и плесени. А может, и не принесли, может, запахи эти всегда жили в доме, а теперь, чувствуя близость родной стихии, просто стали острее.

Катарина стояла у окна и смотрела. Просто смотрела.

Пальцы ее гладили камень, уже изменившийся настолько, что почти утратил право называться камнем. И нити силы уходили внутрь, отдавая нефриту что боль, что сомнения, что само желание жить.

Дышалось тяжело. Катарина буквально заставляла себя делать вдох, замирала, чувствуя, как сырой тяжелый воздух оседает в легких, а затем делала выдох. Порой она поднимала руки к лицу, и тогда чувствовала озябшими пальцами тепло своего дыхания.

Это было странно."

"Она словно вновь распалась на части, как тогда, в Королевской башне, где сердце металось, душа кричала немым голосом, а разум просто отмечал происходящее.

Скрип двери.