Вираж бытия

Но Михаил Васильевич прекрасно помнил, как лихо они в 30-е закладывали всех подряд ради личных интересов. Не то, что подельников, но и даже близких людей. Все-таки партийные функционеры тех лет – это все еще «селюки», не имевшие серьезного опыта бюрократической работы. Не успели набраться. Не откуда. Вот Фрунзе и убедил Дзержинского зайти с этой карты, уверенный в том, что это принесет им успех.

И вот Дзержинский замолчал.

Наступила тишина.

ЦК, а также пара сотен приглашенных, сидели оглушенные. Молча. Слышно было даже как мухи жужжат.

Сталин, кстати, тоже помалкивал.

Подводка под Ягоду была слишком очевидной. И он, судя по всему, лихорадочно пытался сообразить, чем это вызвано. Особенно его раздражало то, что это совещание пригласили журналистов. В том числе и тех газет, которые он не контролировал. Например, ленинградских. То есть, замять это выступление не получится.

Вон как подался вперед с хищным видом Зиновьев.

Он уже почувствовал свой триумф. Ведь этот выпад был направлен против партийной номенклатуры и ее льгот. То есть, на то, за счет чего держалась власть Сталина в те годы. Да и Троцкий выглядел крайне возбужден.

Уж кто-кто, а этот человек будет болтать без умолку. Не заткнешь. Разве что пулей. И дело было даже не во вражде Троцкого со Сталиным, а в общем подходе и взглядах на жизнь. Лев Давыдович был прекрасным разрушителем, то есть, критиком, способным достаточно честно и грамотно раскатать все что угодно. Делать сам, правда, почти ничего не умел. Но разве это требовалось?

Дзержинский завершил свой доклад.

Сложился все листы в папку. Закрыл ее. И поблагодарив за внимание удалился с трибуны, уступив место Фрунзе. Тем более, что вопросов никаких ему не задавали.

Судя по нервному виду членов ЦК и прочих лидеров партии, им было не до вопросов. Они без всякого сомнения лихорадочно прикидывали, кого и как они скормят разбушевавшемуся Феликсу, чтобы самим не подставиться. Ну и как бы обрубить концы, ведущие к ним. Чтобы не докопаться. Потому что настрой Дзержинского был мрачен и суров как никогда.

Сталин тоже не задавал вопросов.

Он курил.

И нервно, искоса поглядывая на Ягоду. В принципе он стремился занять все ключевые места своими людьми. Но Генрих что-то слишком наследил.

И теперь вопрос его снятия – вопрос времени. Причем недолгого. Вон – он и сам все прекрасно понимает – сидит едва живой.

Ведь не просто снимут.

Его есть за что и к стенке поставить. Это если болтать не станет. А то ведь там к стенке ой как много кто может стать. И Сталин прикидывал расклад сил – как это все разыграть в свою пользу. В конце концов – на него и на совсем уж его ближайшее окружение никаких наездов не было. И под кого копал Феликс – большой вопрос. Слишком уж тут все переплетено.