Внеклассное чтение. Том 1

Второй же, сшибленный посохом с козёл, при этих словах засучил ногами и пополз прочь — прямо сидя, как был. Челюсть у него затряслась.

— Да, задача, — согласился Фондорин. — Конечно, наведут. Но не убивать же их.

— А как иначе? — жёстко сказала графиня. — Пикин моих людей убил, а эти ему добивать помогали.

Данила пробормотал — словно бы в сторону, а на самом деле Мите:

— Как жесток век, в который даже столь нежные особы призывают к убийству.

— Что ты сказал, дедушка? — обернулась Хавронская.

Он снова нахмурился.

— Я сказал, сударыня, что убивать их не буду, ибо каждый человек — узел тайн.

Не я этот узел завязывал, не мне его и обрывать. Мне, увы, доводилось лишать жизни себе подобных, но всякий раз без убийственного намерения, по несчастному стечению обстоятельств.

Фондорин подошёл к хрипящему от ужаса гайдуку, в два счёта перетянул ему тряпкой расшибленную голову. Второму, бесчувственному, привязал сломанную руку к ножнам от сабли. Митя знал — у медиков это называется Schiene.

Павлина посмотрела-посмотрела, да только руками всплеснула:

— Они за твоё милосердие на тебя же Пикину и укажут. Ты не знаешь, какой это лютый волк.

Он из-под земли тебя добудет, чтоб за обиду отомстить!

— Я не спорю, — кротко признал Данила. — Если их убить, нам будет проще. Но я не сторонник этакой простоты. Едем, ваше сиятельство. Время дорого.

И полез на козлы.

* * *"

"Как совсем рассвело, Московский тракт ожил. Стали попадаться и отдельные повозки, и целые поезда из гружёных саней. Запряжённый шестёркой дормез мчал лихо, замедляя ход, лишь когда дорога забирала в горку, а на спусках поскрежетывал тормозом. Данила стрелял кнутом, как заправский кучер, сбруя весело звенела, из-под полозьев летела ледяная кроха.

Хорошая зимой езда, не то что летом. Никакой тряски, да и скорость совсем другая. Один фельдъегерь во дворце хвастал (Митя сам слышал), как по зимнему времени пролетел 600 верст до Москвы за 36 часов. Не ел, не спал, только лошадей менял.

Вскоре после полудня прибыли в Новгород, город настолько древний, что год его основания неизвестен — он появился ещё прежде Руси. Щурясь на сияющий под солнцем купол Софии, Митридат проверил память: обширность сего поселения 452 десятины, население две тысячи душ.

А в XV столетии людей здесь проживало в двести раз больше. Если задуматься, то же когда-нибудь и с Москвой будет, и с Петербургом, и даже с Парижем. Придут в запустение и обезлюдят, ибо всему на свете приходит конец.

Он зажмурился и представил будущие руины Москвы: обвалившиеся кремлёвские стены; голая Красная площадь, по которой бредёт одичавшая кошка; поросшая бурьяном Тверская; слепые окна домов. Бр-р-р, привидится же такая страсть.

— Что, мусенька, морщишься? — погладила его по голове Павлина.