Внеклассное чтение. Том 1

Вот уж кто, должно быть, сражён и убит. Как он живописал небесную красоту и величавость новой Семирамиды! Бывало, даже глаза увлажнялись слезой, а тут нате вам.

Но папенька, казалось, не заметил ни поросячьих щёк, ни противной складки под носом, ни волосатой бородавки. Его прекрасные, немного навыкате глаза сияли экстатическим восторгом. Алексей Воинович тихонько ткнул сына пальцем в плечо: не вертись, стой смирно. И Митридат стал стоять смирно, только смотрел уже не на жирную старуху, а на других игроков, которые были несравненно приятней взору.

Когда Екатерина, наконец, решилась и на синее сукно неуверенно легла карта, молоденькая дама, что сидела слева, быстро захлопала пушистыми ресницами, закусила нижнюю губку и неуверенно оглянулась на соседа, славного юношу в голубом мундире.

Этих двоих Митя сразу признал, потому что, в отличие от царицы, оба были похожи на свои портреты. Юноша — его высочество Императрицын Внук, а прелестная особа — его супруга, урождённая маркграфиня Баден-Дурлахская. (Митя по привычке проверил память: маркграфство Баден — 712 тысяч населения обоего пола, из коих две трети придерживаются лютеровой веры; обширность — 3127 квадратных миль; добывают железо, а ещё курят вина, славнейшие из которых «маркграфское» и «клингельбергское». ) Её высочество чуть повернула свои карты, чтобы супруг мог в них заглянуть, великий князь шепнул нечто в розовое ушко, и она тихонько прошелестела:

— Je passe.[1]

Августейший Внук тоже спасовал — видно, и у него карта не задалась. Зато четвёртый игрок, небывалый красавец в голубой муаровой ленте, с бриллиантовым кренделем на плече, на туфлях — замечательные пряжки из сверкающих камешков (надо думать, не цветные стёклышки, как у Митридата, а самые настоящие рубины-изумруды), — небрежно шлёпнул государынину карту своей.

— Вот она, дама-то. Запамятовали, матушка, — засмеялся победитель и придвинул все фишки к себе.

Митя уже догадался, что это непременно должен быть наиглавнейший при её величестве человек, сам Фаворит, светлейший князь Платон Александрович Зуров, больше некому. Папенька про князя много рассказывал. И всякий раз при том губу закусывал, крыльями носа дёргал — сетовал на судьбу за злейшее к себе неблаговоление.

Одному всё: и генерал-фельдцейхмейстер, и главноначальствующий флотом, и генерал-от-инфантерии, и крестьян пожаловано по круглому счёту до пятидесяти тысяч, а другому, отнюдь не менее достойному, — разбитая жизнь, неутешное сердце да горькие сожаления. А ведь могло всё иначе быть, говаривал папенька, и тут его глаза всякий раз загорались искрами, подщипанные брови выгибались, а голос начинал трепетать и срываться.

Историю эту Митя слышал множество раз и знал в доскональности, слово в слово.