Всерьез (ЛП)

Неотделимой, неотличимой от радости.

Похоже, Тоби никак не мог отвести взгляд.

— Ага. Хорошо. — Я так любил резкие ноты в его голосе в такие моменты, когда он люто возбужден и полон жестокости. — Меня ждет лимонный пирог.

— А… — У меня пересохли губы, растянутое тело ныло, боль заполняла уголочки внутри и снаружи. — …мне что делать?

И в ответ услышал полное одной любви:

— Ты будешь для меня страдать.

Что я и делал, пока он отправлял форму с тестом в печь и занимался начинкой, все это время не прекращая описывать свои текущие манипуляции. Боль и неудобное положение смазывали слова, пока не остался только Тоби и все те способы, которыми он меня касался, и любил, мучил и восхищал. Я парил, а края моего мира стали мягкими и обтрепанными, как перья. Так странно — быть настолько униженным в телесном плане и при этом настолько абсолютно счастливым. Принадлежать Тоби.

Господи. Больно. Больно.

Они неумолимы — ровное сердцебиение боли и медленное капанье времени. Никакое ерзанье не приносило облегчения и лишь будило агонию и нежеланное удовольствие, заставляло металл внутри тела сдвигаться, цепи — тихо звенеть и качаться, а клипсы — крепче сжиматься на сосках. Даже дыхание слишком сильно колыхало воздух, и он наждаком проходился по натянувшейся, жаркой и тонкой коже.

Иногда я не мог сдержать звуки.

Иногда ресницы начинало щипать от бессильной влаги.

И иногда ко мне подходил Тоби, касался губами моих губ или глаз и забирал стоны и все слезинки.

Мне нравилось, что можно смотреть на него. В этом отношении путы дарили свободу. И не оставалось ничего, кроме как наблюдать и упиваться увиденным.

Он выглядел счастливым и передвигался по моей кухне с той же уверенностью, с какой научился касаться и брать меня. Пока он готовил, его мышцы спины натягивались и сокращались под футболкой, словно помнили о крыльях, и время от времени я краем глаза ловил бледные вспышки локтей и жилистых предплечий, покрытых редкими темными волосками и единичными веснушками. Он перенес вес на одну ногу, и его задница туго натянула джинсовую ткань.

Возможно, посторонний человек при взгляде на Тоби увидит немногим больше, чем худого недавнего подростка с кошмарной прической. Но он был моим парнем, моим домом, моим хрупким принцем, и для меня — безоговорочно красивым. Я любил чувствительное место на его шее сзади и все нежные волоски, которые колыхало мое дыхание. Любил его узкие ступни и непропорционально большие пальцы ног. Любил маленькое темное пятнышко, скрывающееся под левым ухом. Любил углубление между ключицами и ямки под ними, в которых собирался и блестел пот. Любил изящный великолепный член с выраженным вкусом соли и самого Тоби.

Из всего этого складывались четки моего подчинения. Хотя единственным богом моим была любовь.