Жаркий Август. Книга вторая

Нет, он будет рваться на свободу, сметая все на своем пути. От этого никуда не деться, не убежать. Суровая действительность.

Вечер провожу в сомнениях, в тяжких мыслях. И нет никакого результата. Мечусь между ""сказать"", ""сказать, но позже"" или ""все-таки устроить сюрприз"". У всех вариантов свои плюсы и минусы. И этот анализ, взвешивание возможных последствий, прогнозирование выматывают похуже напряженного рабочего дня. А время убегает сквозь пальцы.

Завтра Никита уедет.

Зубы сводит то ли от страха, то ли от… предвкушения. Потому что внезапно до меня доходит, что мы с Тимом останемся вдвоем, наедине. И мурашки вдоль хребта, и дрожь в груди под сердцем. Господи, как все сложно.

Вот и настало оно. Утро, когда Лазарев должен был уехать."

"Завтракали, как всегда, вместе. Парни о чем-то бодро разговаривали, а я сидела в углу и угрюмо молчала, чувствуя себя грустной, испуганной и разбитой. Грустно — оттого что Никита уезжает. Страшно — от неизвестности относительно нашего с Тимуром дальнейшего совместного проживания. Разбитая — из-за бессонницы, тяжких мыслей и постоянно терзающих сомнений. Жуткий коктейль.

Как так получается, что вроде все наладилось, все хорошо… Да какое там хорошо, все просто отлично. Но на душе кошки скребут? Как?

В очередной раз проскакивает мысль, что, возможно, я сама себя перемудрила, накрутила, что надо отпустить ситуацию и жить спокойно дальше, и будь что будет.

Кто бы еще объяснил, как это сделать.

После завтрака Лазарев стал собираться. Поскольку вещей с собой привозил мало, времени этот процесс много не занял. Покидал в сумку одежду, какие-то личные вещи, документы. Вот и все. Готов.

Я в это время сидела у него в комнате, с ногами забравшись в кресло и наблюдая за другом. В этот момент поймала себя на мысли, что кроме тоски и прочих печальных ощущений на поверхность робко пробивается что-то другое. От чего кровь бежит быстрее по венам.

Никита не только поддерживающий фактор, но и сдерживающий. Мне почему-то до смерти не хотелось, чтобы он заметил мое отношение к Тимуру. И вся моя показная сдержанность была в большей степени для него, чем для Тима. Не знаю почему. Может, не хотелось, чтобы он лишний раз сообщил мне, что я дура, творящая глупости и собственноручно усложняющая себе жизнь. А может, где-то глубоко внутри, под ворохом сомнений жила надежда, что все может получиться, и я до слез боялась, что Лазарев ее раздавит, хладнокровно разложив по полочкам наши дальнейшие перспективы. Возьмет и жестоко натыкает носом в суровую реальность жизни. Пусть не со зла, а чтобы защитить меня, уберечь от ошибок, но вряд ли это будет приятно.

Когда со сборами было покончено, мы еще некоторое время сидели в его комнате и обсуждали рабочие моменты.