Ну привет, заучка...

И, не слушая протестующего вытья студентов, стремительным шагом вышла из аудитории.

8

— Это че за кузнечик к тебе клеился сейчас?

Тихий угрожающий голос застал врасплох, заставил вздрогнуть. Слишком близко. Как и его хозяин.

Я выдохнула, развернулась, с независимым видом задрав подбородок.

— Не твое дело, Алиев, — процедила презрительно, — дай пройти.

Да, я уже вот так умела. И в данный момент собою невыносимо гордилась. Всего два месяца назад я краснела, бледнела, в обморок практически падала от его близости. И он чувствовал это, знал, что ничего не могу поделать, не могу противостоять.

И пользовался, гад. На всю катушку.

И, если б тогда, после урока Татьяны Викторовны, когда она выбежала явно с ним разговаривать, и вернулась взъерошенная, но спокойная и довольная, Алиев меня встретил, как хотел, воспользовался бы моей слабостью перед ним, то… То все уже было бы по-другому.

Ну, для меня, по крайней мере.

Но Алиева не было после уроков. И я до сих пор со стыдом вспоминала мелькнувшее ровно на одну секунду чувство сожаления и досады. Но тут же устыдилась и обрадовалась, что его нет.

И пошла на кафедру, потому что работы было очень много.

И домой потом ехала вместе с Татьяной Викторовной и ее женихом. И они опять очень мирно и спокойно общались, словно не было той ужасной сцены возле университета сегодня. Похоже, разобралась-таки Татьяна Викторовна со своими мужчинами. И потом еще и Алиеву на инерции прилетело. Очень эффективно. Просто мастерски. И мне учиться у нее и учиться…

Я так и не стала ничего выяснять, твердо решив раз и навсегда, что не мое это дело.

Как и то, куда моя учительница исчезает практически каждую ночь. Возвращаясь под утро. Истерзанная и счастливая.

Я была рада, что она, похоже, достигла взаимопонимания со всеми участниками этой странной истории, и больше не будет драм. И мне их не надо было.

Алиев начал исправно ходить на занятия, и даже к Татьяне Викторовне. Но меня больше не трогал. Никак. Разве что взглядом. Но уж им по полной программе. Мне даже оглядываться не надо было, чтоб понять, что он зашел в аудиторию. Тяжесть его темных глаз падала сразу на плечи, прижимала к земле, заставляла губы сохнуть и фантомно болеть. От воспоминаний о его настойчивых грубых поцелуях. Я глушила в себе эти картинки, эти ненужные мне эмоции, но они все равно мучили.

Потому что да, Алиев не подходил. Не говорил. Не трогал.

Но смотрел. Но не подпускал ко мне никого. Вообще. И если сначала над этим смеялись, подкалывали меня, девчонки ревниво косились и даже что-то шипели, поймав мой взгляд у зеркала в вестибюле, о том, чтоб отвалила от него, то потом… Потом как-то все привыкли, что я — занята.

Хотя я не была занята! Не была! Но по факту — была.

И это бесило. Я не понимала, что надо этому придурку. Раньше понимала.