Бандитская губерния

Те же тканые коврики на чисто вымытом деревянном полу, те же занавеси на окнах, правда, изрядно выцветшие, та же железная кровать с шишечками на спинках… Это для людей время бежит. А для вещей — только идет…

— Что, ничего не изменилось за прошедшие годы? — спросила Феодора Силантьевна, заметив, как оглядывает ее жилище племянник.

— Да, похоже, не изменилось, — сказал Иван Федорович, присаживаясь на стул под ситцевой обивкой, тоже изрядно выгоревшей. — Все, как и пять лет назад…

— Пять лет! — Тетушка слегка нахмурилась и посмотрела на Воловцова: — Забыл ты совсем старуху… А ведь кроме меня, родни у тебя больше никакой и нету…

— Ну, какая ты старуха! — Иван Федорович, конечно, немного слукавил, поскольку Феодора Силантьевна и правда постарела и как-то сморщилась: стала вроде меньше ростом и посуше телом. Хотя аккурат такие вот стару… нет, пожилые женщины, и особенно живучи. — А что редко бываю, прости: служба такая. Сейчас едва отпустили.

— Вот небось ты из-за этой службы женщину свою и потерял, — снова коснулась больной темы тетушка и тут же прикусила язык: — Ты, это, прости, сама не ведаю, что говорю…

— Да нет, ты права, наверное, — произнес Иван Федорович. — Внимания я ей, конечно, уделял недостаточно. Но, тетушка, другой службы у меня нет, да и не надобно мне иной.

— А может, выбрал бы ты что-нибудь поспокойнее, чтобы и дома чаще бывать, и времени на внимание к близким чтоб доставало. Жизнь-то идет…

— Ладно, тетушка, все идет, как тому и положено быть, — махнул рукой Воловцов. — Так что, покормишь с дороги-то?

— Твоя правда, — спохватилась Феодора Силантьевна. — Одними разговорами сыт не будешь…

Через полчаса, насытившись вчерашними щами с хорошим куском мяса, Иван Федорович переоделся. Теперь, в плисовых штанах, заправленных в высокие опойковые сапоги, длиннополом, из толстого сукна, сюртуке и картузе с лаковым козырьком, он походил на щеголеватого мещанина или купчика, только-только набирающего обороты в торговом деле…

— Ты куда это намылился-то? — поинтересовалась тетка.

— К отцу, — коротко ответил Воловцов.

Рязанское кладбище, издавна прозванное Скорбященским по наличию одноименной церкви с главным престолом в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость», находилось аккурат между Ямской слободой и Рюминой рощей. Рощей, собственно, звалось имение дворян Рюминых, но не тех, что были родня Бестужевым, канцлерам да графам, а тех, что от крестьянина Гаврилы Васильевича Рюмина род свой вели. Был Гаврила некогда простым половым в рязанском кабаке. Поднялся он на чаевых, на которые не скупились подгулявшие купцы. Водки Гаврила не пил, не то что его дед, коего и прозвали Рюмой за его пристрастие к вину.