Битая ставка

И не только потому, что этого, хотелось в порядке мести обитателям особняка, а еще и потому, что об этом им настоятельно напоминали респектабельные господа в котелках, изъясняющиеся то по-английски, то по-немецки.

— Это в наших общих интересах,— внушали они. И обнадеживали: — Нужно еще немного усилий, небольшой толчок, чтобы свалить этот глиняный колосс — Советскую власть.

Свалить его, чтобы он рассыпался, поручалось в числе других и Мещерякову-Падалкину, теперь по воле его новых хозяев — Скворцову Андрею Иннокентьевичу. Скворцов, он же Дупель. Не по фамилии, а по какой-то собачьей кличке.

С кличкой Игнат смирился быстро, а вот когда узнал, что вскоре его пошлют назад в Россию с особым заданием, призадумался. Кошки заскребли на душе. Не о том он мечтал, перебираясь через границу. Думал, где-нибудь тут, в тиши, коротать седую старость. Но вышло по-другому. «А может, действительно, как это они выражаются, «глиняный колосс» рассыплется, и в моих родных краях восстановится прежняя жизнь?» — тешил себя Игнат. Одно его больше всего пугало — снова идти через границу.

К этому дню его готовили с великой тщательностью профессионалы шпионской «академии».

Игната обучили и подрывному делу, и искусству подсыпать яд в пищу, и поджигать склады. Подчеркивали главное: умей остаться в тени.

В канун заброски Скворцов числился уже членом НСНП, которым из-за моря неведомыми для Игната каналами руководил бывший царский генерал Шатилов, бежавший в гражданскую из Советской России. Непосредственным начальником Дупеля в здешнем особняке был некто Остер, а точнее — бывший деникинец, штабс-капитан Шубин.

И вот наступил черед Игната. Выслушал он напутственные речи и выехал из особняка в сопровождении четырех подручных Шубина.

Была в разгаре весна. Разделенные межевыми знаками и тропинками поля уже набирали силу. Все кругом зеленело. Стояли теплые, солнечные дни. Мирно постукивали колеса тарантаса, на котором ехал Игнат. Этот стук будил воспоминания о далекой Кубани, о жизни, что уж не вернется, да он и не хотел, чтобы она вернулась, та жизнь...

И так, и этак прикидывал Мещеряков, перебирая в памяти прошлое. Тасовал, как колоду карт, прожитые дни, месяцы, годы, и все выходило на одно: не дождался он на родине своих козырей.

Зря тогда, в 1921-м, не подался он за кордон. Что правда, то правда: тут нашим не малина, манна с неба не падает. Но и в родных краях ему, есаулу казачьего войска, крепкому хозяину, с большевиками, с голытьбой, севшей у власти, не жить. Конечно, мог он приспособить руки к любому мужицкому делу. А душу свою, злость, что накипела на новую власть за эти годы? С ними-то как жить? Их куда приспособить?

Мерно покачивается тарантас. Монотонно скрипит плохо смазанное колесо. Попутчики клюют носом.