Босая для сурового

Едва ли выдавливаю это из себя, хотя знаю прекрасно, он заметил утром, что я их видела. Сам же прогнал меня. Я пялилась на них, как какая-то больная маньячка. Мне стыдно перед ним. Только перед ним одним такое дерьмо со мной происходит.

Вижу, как сильно ходят желваки у мужчины, после чего он берет одеяло и укрывает меня им обратно.

– Хм…Тебе привезут что надо. Через час.

После этого Арбатов просто уходит, а я так и остаюсь лежать на кровати, и молясь о том, чтобы не помереть в этой тюрьме с голоду раньше, чем мне отведено.

Уже через сорок минут ко мне в комнату кто-то тактично стучит, и это точно не тигр.

Во мне тут же разгорается жгущая жилка интереса, и она не заставляет долго себя ждать. Я хватаю пакет и сразу же заглядываю в него. Там оказывается куча всякого барахла, которое мне сейчас ой как надо. Мыло, простое хлопковое белье, разные виды прокладок, еще какая-то хрень под названием тампоны, а также обезболивающее. Так и написано: “При болях во время ПМС”.

Усмехаюсь невольно, прижимая этот коробок к себе. Даже не ожидаю такой подачки от своего тюремщика по имени Всеволод Генрихович, мысленно уже прикидывая, сколько же еще я буду должна ему за все это добро. В том, что он это делает лишь по доброте душевной, я что-то сильно сомневаюсь.

Следующее утро проходит как в психдоме, потому что я не только опаздываю на завтрак, который вообще-то должна была рано приготовить, но и в конечном счете ко всем чертям сжигаю его на плите.

Я пытаюсь пожарить яичницу, однако эта странно пахнущая жижа со скорлупой мало похожа на что-то съестное, поэтому Всеволод Генрихович лишь выпивает свой кофе и набирает бутербродов из холодильника, не забывая меня при этом окинуть презрительным царским взглядом.

– Ну а че?! Я вообще-то старалась.

– Я видел. Дом мне не сожги, а то до гроба не расплатишься. К обеду приду, поговорим.

О чем именно мне , конечно, никто рассказывать не собирался. Тигр выходит, проходя мимо меня, я а лишь улавливаю его запах, который почему-то волнует меня. Очень сильно. Задерживаю дыхание, когда он очень близко оказывается, и выдыхаю, когда отходит от меня.

Благо, его белобрысую в это утро я не вижу, поскольку она дрыхнет почти до полудня, а потом практически сразу сваливает по магазинам, шипя мне что-то за спиной.

Не могу сдержать стона удовольствия, когда, наконец, остаюсь одна в этих хоромах. Все еще никак не привыкну к ним. Все кажется каким-то чужим и ненастоящим, музейным.

О том, сколько же сюда баблишка вбухано, даже думать боюсь, однако воровать отсюда еще хоть что-то, точно не собираюсь. Хватит, и так вон уже, доворовалась, на целый год рабства.