Босая для сурового

Я вскрикиваю, и тут же пытаюсь встать, но оказываюсь больно придавлена коленом мужчины.

Воздуха тут же становится невыносимо мало, а сердце…Мое бедное сердце ломает мне ребра от страха.

В один миг я оказываюсь на животе, головой упираясь в подушку. Одним махом зверь стаскивает с меня штаны вместе с трусами, оголяя попу. Нежной кожей я тут же чувствую прохладный воздух. По телу проносится стая диких мурашек.

Хватаю ртом воздух, роняя слезы. Мне становится жутко обидно и больно от того, что тигр наказывает меня ремнем, даже не выслушав толком, не попытавшись понять.

Если еще десять минут назад я бы хотела, чтобы Всеволод Генрихович притронулся ко мне, то сейчас я проклинаю его за это, а еще себя…за такое глупое желание.

Несмотря на годы моего существования без семьи и дома, меня еще ни разу никто ТАК не наказывал. Жестоко, грубо, настолько унизительно. От страха и ожидания боли я тут же начинаю плакать, но не вырываюсь.

Меня словно парализует от одного только понимания, как все это выглядит. Да и смысла вырываться от того, кто раза в четыре тяжелее тебя, особо то и нет.

Тигр поверил ей, своей женщине, а не мне, хоть впервые в жизни я не врала.

Первый удар холодным ремнем проносится острым кинжалом по моей коже. Я вскрикиваю, а потом лишь сцепляю зубы и закрываю глаза, не издавая больше ни звука, и не показывая, как мне больно. Затем следует еще два таких же болючих и горячих удара, после которых я уже не сдерживаюсь. Всхлипываю и рыдаю в голос, зарывшись головой в подушку.

Я ненавижу его. Ненавижу!

После этой пытки Арбатов отпускает меня, и я, наконец, чувствую желанное облегчение. Он такой тяжелый, что под ним я даже дернуться не могла.

Реву и слышу лишь глухое рычание, а еще дыхание мужчины. Тяжелое и медленное.

– Прости, девочка, но я уже предупреждал тебя. Еще раз поймаю на воровстве в моем доме, отправишься на нары. Ты знаешь, я не шучу.

Я прекрасно слышу его, но ничего не отвечаю. Продолжаю лишь сдавленно реветь в подушку, натянув штаны обратно и отвернувшись от него спиной. Моя кожа горит огнем, однако намного больнее где-то там, внутри.

Зверь выходит из комнаты, с грохотом закрывая за собой дверь. Уже через полчаса я услышу громкие причитания Лизы, а после увижу из окна, как Леха выносит ее вещи из дома, и усаживает в машину. Кажется, Арбатов выдворил ее, но теперь мне на это уже все равно.

Все это время я глотаю горькие слезы обиды, и именно в этот момент решаю изменить тактику. Я больше не буду дворовой оборванкой для Арбатова.