Босая для сурового

Леха встречает у самого порога, и мне это не нравится.

– Ну?

– Да ничего. Я уже не трогал ее. Сам разбирайся со своей психбольной, я еще жить хочу. Психованная девка, вот только не пойму, что за ночь изменилось. Вчера ревела белугой, а сегодня трощит все на своем пути. Что тут произошло у вас за ночь? Ты что ее, трахнул что ли, что она так беситься теперь?

Сжимаю кулаки до хруста.

– Да. По-пьяни набросился.

– Арбат…

– Не лезь. Сам разберусь. Где она?

– Последний раз на кухне видел.

– Хорошо, свободен на сегодня.

Захожу в дом и сразу же на осколки наступаю. Черт. Весь пол устлан ими.

Захожу в кухню. Словно ураган там прошелся. Разбита каждая, мать ее тарелка. В гостиной пусто, только телек перевернут и растрощен, словно по нему долбанули чем-то тяжелым. И откуда у нее столько силы взялось?

Иду в спальню. Маши спальню. Как только дверь открываю, вижу тоненькую фигурку, сидящую прямо на подоконнике. В глазах слезы, в руке открытая бутылка красного сухого. Выпитая больше половины. Приехали.

– Какого хрена ты тут устроила?

Подхожу к ней и быстро вырываю эту бутылку.

"Поднимает глаза свои соловьиные, опьяневшие от вина.

– Всеволод Генрихович…

Быстро окидываю ее взглядом. Девочка выглядит куда хуже нашей последней встречи. Одета в обтягивающую черную водолазку и такие же брюки она кажется мне потухшей свечой. Ее глаза красные от слез, пустые, щеки впалые. Кажется, она стала еще меньше.

– Какого черта ты разгромила тут все? Ау, ты слышишь меня?

– Добавьте разбитое в мой долг. Вы же можете. Я все выдержу. Вещь же не умеет чувствовать. Ей все равно.

Сжимаю зубы. Она меня так до дурки доведет.

– Хватит. У тебя болит что-то?

Малышка снова смотрит на меня, так долго и в упор, а потом одним махом с подоконника спрыгивает, чуть ли на пол сваливаясь. Ее всю качает. Она едва ли на ногах стоит.

– Да что ты делаешь…На хрена ты это вино пила?

Подхватываю ее, не давая упасть, но она вырывается из моих рук, словно дикий зверек.

– Не трогайте!

Орет так истошно, что тут же отпускаю ее, обжигая пальцы.

– У меня уже нечему болеть. Вы забрали все. Последнее, что было у меня, отняли. У вещи не может быть боли. Только долг. Больше ничего.

Говорит это так спокойно, а у меня мороз по коже. Ее глаза полны слез, и мне застрелиться от этого хочется.

– Маш, спокойно. Уже все прошло…Очнись же девочка!

Пытаюсь за руку ее взять, но она лишь открывает ее, царапая мне руку.

– Зачем вы сделали с нами это? – ее крик оглушает эту убивающую меня тишину.

– Я бы и так позволила вам. Все позволила – тише добавляет она.

– Чего ты хочешь? Скажи мне маленькая, чего?

– Поцелуйте меня.

Я даже открыть рот не успеваю, как Маша тянется ко мне с поцелуем. Сама.