Дядя самых честных правил 5

В очередной раз очнувшись от подобного кошмара, я встал, зажёг свечу и спустился на кухню. Выпил чуть тёплого чая, посидел, глядя в окно, и задумчиво сжевал ватрушку, попавшую под руку. Честное слово, знал бы заранее, чем всё обернётся — выгнал бы Лукиана с порога. Пусть «ущербный», по его словам, Талант, но он у меня был! Я мог на равных сражаться с неслабыми магами, на войне отлично справлялся. А сейчас? Я чувствовал себя голым и беспомощным. Надо или трясти монаха, чтобы вернул Талант, или придумывать обходные пути с деланной магией. Жаль, но шансов взять Лукиана за горло у меня не было — силён гад. Так и придётся обходиться Знаками и Печатями.

Отогнав мрачные мысли, я пошёл обратно к себе в надежде заснуть.

— Шрррх! Шрррх!

Мыши? Нет, никаких мышей быть не может! Последнюю Мурзилка сожрал ещё летом. А что тогда? Держа свечку на вытянутой руке, я пошёл на звук.

Долго плутать не пришлось — шорохи доносились из подвала. Кто-то скрёбся там в глубине, будто сотня мышей-переростков. И видимо, не в первый раз: дверь в подвал была заколочена двумя досками крест-накрест, а сверху ещё и перетянута цепью.

— Ну уж нет, так не пойдёт. В моём доме можно скрестись только с моего разрешения.

Не успел я подумать о топоре для распечатывания подвала и «громобое» для всего остального, рядом послышалось лёгкое покашливание.

— Мне тоже интересно, что там.

Киж протянул два «громобоя», а сам взялся за дверь.

— Оно только ночью скребётся, — отдирая доски, заметил мёртвый поручик, — а днём тихо сидит. Думаю, там какая-то тварь, созданная Василием Фёдоровичем. Костяная гончая или гаргулья.

— Отец Лукиан говорил, что костяные гончие — это выдумки.

Киж на секунду обернулся и с сарказмом ответил:

— Ну, древнему некроманту, конечно, виднее, чем обычному мертвецу. Куда мне до его знаний.

Цепь, глухо звякнув, упала на пол.

— С вашего разрешения, Константин Платонович, я первый.

Возражать я не стал. Взвёл курки «громобоев» и пошёл вслед за Кижом вниз по лестнице.

Глава 39

Руки и письма

Киж остановился на последней ступеньке лестницы и еле слышно выдохнул:

— Ах ты ж в гробину мать, господи прости, через шляпочку! Ёж вашу кашу под коленку через коромысло, черепушку подмышку да налево с предподвыпердом в правую ноздрю! Бабушку мою в ребро через семь гробов за самоваром в тринадцатую становую кость!

Мертвец сплюнул и матерно выругался. Я заглянул ему через плечо и еле сдержался, чтобы не добавить десяток загибов к сказанному.

В первую секунду мне показалось, что каменный пол подвала покрыт червями. Толстыми, белёсыми, суставчатыми, слепо тычущимися в разные стороны. Я моргнул, вглядываясь в отвратительное зрелище, и понял — это не черви, а пальцы!

Подвал был заполнен руками, вернее обрубками.