Дни нашей жизни

Его легкомысленная беспечность почему-то раздражала меня.

Я надеялся, что больше никто не захочет со мной разговаривать и меня оставят в покое.

На следующий день, в школе, я впервые за начавшийся учебный год провёл перемены просто в классе, без глупого шпионажа. Пытаясь что-то доказать или напомнить себе, я смотрел на фотографии Лены и с отчаянием осознавал, что больше не испытываю к ней ничего. Сердце перестало болезненно, ревностно и даже зло ёкать, когда я вспоминал о ней. Впрочем, была и хорошая новость: я больше не хотел видеть и Глеба, меня от него тошнило.

Я старался не вспоминать случившееся и уверял себя в том, что так отчаянно вытесняю это из памяти как что-то травматичное, неприятное и болезненное, в то время как глубоко в душе знал, что дело не в этом. Просто, вспоминая, я снова начинаю испытывать это постыдное возбуждение и хочу, чтобы это повторилось…

На самом-то деле я хотел увидеть Глеба ещё раз. Но теперь думал о нём в какой-то странной, неестественной для меня парадигме. Вдруг стало всё равно, что он любит, чем занимается, стало плевать и на этот его театр, и на его улыбку и голубые глаза, на всё в нём, что очаровывало и заставляло любоваться целыми днями, не отрываясь и боясь заговорить, боясь прикоснуться, как к какому-то экзотическому цветку. Всё стало липким, облапанным, грязным, больше не имеющим никакого значения. Осталось только тупое животное влечение, ёмко умещающееся в мерзкий глагол «трахнуть», который я всегда считал лишним и неправильным, оскверняющим даже. А теперь оказалось, что у него есть реальное значение, что есть реальные чувства и желания, которые можно им выразить.

А я знал, что если не приду сам, то придёт он, потому что после такого невозможно делать вид, что ничего не было.

И он пришёл. На четвертом уроке, во время географии, я получил от него сообщение с просьбой выйти из кабинета. Можно было найти миллион причин, почему я не могу выйти: и реальных, и выдуманных, но вместо этого я незамедлительно поднял руку и отпросился.

Он ждал в коридоре. Встретил меня своей фирменной улыбкой Иванушки из русской сказки, но больше это не работало. Я не растаял.

— Ты прямо как в тех глупых историях, — Глеб театрально закатил глаза. — «Ах, он мне после этого даже не позвонил…»

Я сдержанно молчал. Мол, говори, чего хотел.

— Почему ты не написал? — уже серьёзнее спросил он.

— А что надо было написать?

— Ну. — Глеб, кажется, растерялся. — Типа. Хоть что-нибудь. Нестандартная же ситуация.

— А мне показалось, что для тебя — стандартная.

— Это ты так комплименты делаешь? Намекаешь, что я был хорош? — усмехнулся Глеб.

Его какая-то растянутая, несколько жеманная манера разговора, которую я не замечал раньше, вдруг начала раздражать.