Дни нашей жизни

Отвращение к Лене, к родителям, к Ярику, ко всем этим… гомикам. Так я их тогда называл мысленно — гомики. И оно всё равно захлестнуло меня, хотя я старался от него убежать.

Утопая в этом отвращении, я сказал ему главное из того, что происходило:

— Я не люблю тебя.

И ушёл.

Ждал родителей у ворот, ни с кем не попрощался. Встретил Лену по дороге, она спросила:

— Ты что, из-за меня?

А я сказал:

— Да, из-за тебя. Рожу твою видеть больше не могу.

Родители приехали за мной на машине. Пока Слава разговаривал с администрацией, Лев допрашивал меня, что случилось да что случилось. Я каменно молчал. Не знаю даже, как мне это удалось, я так злился!

Слава вернулся, мы поехали, и они уже вдвоём продолжили свой допрос. В конце концов я не выдержал:

— Отвалите вы от меня.

— Повтори, — спокойно попросил Лев.

— Отвалите. Вы всё равно ничего не поймёте.

— Что не поймём?

— Ничего! — выкрикнул я. И вдруг меня совсем понесло: — Надоело уже, вообще нет нормальных людей вокруг, все такие… как вы!

Машина вдруг так резко остановилась, что я больно стукнулся грудной клеткой о переднее кресло. Лев сказал металлическим тоном:

— Выходи.

— Чего? — не понял я.

— Выходи. Дальше пешком дойдёшь.

— Здесь часа два идти.

— Прогуляешься, — пожал плечами Лев. — Зато избавишь себя от такой ненормальной компании в лице нас.

— Дай тогда денег на проезд.

— Не дам.

Слава на выдохе попросил:

— Лев, не надо.

Но Лев почти закричал на меня:

— Вышел из машины! Быстро!

Я знал, что если бы извинился, то, наверное, он отменил бы своё решение. Но извиняться я не собирался. Посмотрев ему в глаза через зеркало заднего вида, я усмехнулся и вышел. Хотел громко захлопнуть за собой дверь, но потом подумал: «Это глупо и по-детски». Аккуратно закрыл.

Шёл и думал: «Во что бы вляпаться? Чтобы они на всю жизнь пожалели, что так поступили со мной. Может, сделать с собой что-нибудь? Прыгнуть под машину или ещё лучше — под трамвай. Чтобы они сидели и думали, что если бы не выгнали меня, я бы не умер, и чтобы жили с этим чувством вины. И поругались бы из-за этого, потому что будут винить друг друга».

Я свернул во дворы, к гаражам, где всегда ошиваются сомнительные личности. Быстрее и безопаснее было бы идти по основной дороге, но мне не нужна была безопасность. У меня было такое состояние, когда чем хуже — тем лучше.

Будто откликаясь на эти мысли, меня позвали:

— Эй, пацан… — но не нагло и без наезда, а как-то даже по-дружески.

Я оглянулся: за мной стояли двое парней, примерно моего возраста. В старых, выцветших спортивных костюмах, рваных кедах, совсем как беспризорники. Но чистые умытые лица и какая-то наивность в глазах выдавали в них домашних детей. Неблагополучных, но домашних.