Единственная женщина на свете

Это что же получается: если бы не моя болтовня, то есть история, которую я некстати вспомнила, Милка была бы жива? От этой мысли мне стало не по себе. Узнай Милка о том, что против ее будущего супруга зреет заговор, наверняка бы поделилась с ним. Если так, то он просто обязан рассказать об этом следователю. Судя по тому, как он вел себя сегодня, ни черта он не знает. Берсеньев уверен, что Милка поехала на встречу с шантажистом, то есть знает лишь то, что ему сказали менты, а ментам, соответственно, я. Они будут искать шантажиста, и куда эти поиски заведут – еще вопрос. Тут еще одна мысль явилась как по заказу: Берсеньев едва не погиб несколько месяцев назад. Так ли случайна была автомобильная авария? Тут я призвала себя к порядку. Чтобы его убить, вовсе не обязательно тащиться на другой конец света, и здесь бы пристрелили за милую душу. Хотя… случись такое здесь, установить человека, которому это выгодно, труда не составит. Допустим, знать и доказать – две большие разницы, но риск, конечно, есть. То ли дело Венесуэла, несчастный случай с туристами. Кому надо ломать над этим голову? Милка вытащила любимого буквально с того света… Устрой они сейчас повторную аварию, и младенцу будет ясно, что здесь дело нечисто. Враги решили выждать, и тут Милка внезапно проявляет любопытство. Если она не поделилась своими догадками с Берсеньевым, значит, ничего существенного обнаружить не успела, но гарантий, что она не проболтается жениху, не было, а он запросто мог увидеть опасность там, где Милка ее пока не разглядела, потому что о своих делах и врагах знал куда больше, чем она."

"К моменту, когда добралась до своего дома, я уже была уверена в правильности своих умозаключений. Назрел вопрос – что с этим делать? Вроде бы ясно: идти в милицию. Только как там отнесутся к моему рассказу? Несколько дней назад я убеждала их в существовании шантажиста, и они мне поверили, по крайней мере, взяли за основу эту версию, хотя, как выяснилось, пока подтвердить ее могу только я. И вдруг я рассказываю им историю, еще более сомнительную и абсолютно бездоказательную. Первый вопрос, который мне зададут: уверена ли я, что на диктофоне был записан голос Берсеньева? Я-то уверена, но они вряд ли с этим согласятся. Моя убежденность, что Милка что-то там накопала, и вовсе вызовет недоумение. Да, я рассказала о доме в Лесном, и что? Но если я права, и Милка действительно проявила любопытство, я об этом узнаю, по крайней мере, попытаюсь. Пусть менты и дальше ищут шантажиста, а я займусь Яковом Ивановичем. И если мои догадки подтвердятся, отправлюсь к следователю, но не с пустыми руками.