Эротические страницы из жизни Фролова

И слава Богу. Если не поняла сразу, то лучше пусть и дальше не понимает…

- Не знаю, - ответила она после некоторого раздумья. - Может быть ты? Если по Фрейду, так ты.

По Фрейду… Уже начиталась. Как же, отличница. Может, убедить ее именно в этом? А потом, года через три-четыре, взять и разрешить. Зачем ей это сейчас? Ведь она еще совсем ребенок. Пусть себе учится. Все равно он не сможет ее. Она же не Елена Андреевна. Она его дочь.

Только какою же она станет за это время? С постоянным подсознательным комплексом… А вдруг еще какой-нибудь сучок попытается в нее влезть и окончательно убедит в том, что она и на самом деле сучка?

- Ты тоже не сможешь, да, папа? - понимающе отметила она, разглаживая на его коже выскочившие от внутреннего озноба пупырышки.

- Ты же моя дочь.

- Ну и что?

Господи. Опять это ""ну и что"".

- Разве я не похожа на маму? Ту, юную, которую ты снял тогда в автобусе?

Он посмотрел на нее расширенными от удивления и внезапного прозрения глазами.

В самом деле, очень.

- Похожа.

- Вот и снимай.

Чертенок. Какой чертенок. Как она до такого додумывается?

- Чудовище ты мое родное…

Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. И тогда, когда он только коснулся головкой ее упругих губ, а она доверчиво и бесстыдно стала разводить и поднимать ноги, точь-в-точь копируя Иринкины движения. И тогда, когда он осторожно начал тыкаться в них, пытаясь без помощи руки попасть в маленькую щелку и раздвинуть ее, а ее лицо при этом тронула едва заметная лукавая улыбка, - точь-в-точь Иринкина.

И тогда, когда он, наконец, проник в ее скользкое от влаги преддверие, а потом нашел отверстие и стал медленно раздвигать его своим конусом, вдавливая все глубже и глубже, а в ее зрачках зашевелились темные клубочки ожидаемого испуга. И тогда, когда он начал преодолевать тугое, но упоительно приятно-скользкое кольцо, обручем сдавливающее все более напрягающуюся, упрямую плоть, а она, как бы назло испугу, еще шире развела коленки и пошла ему навстречу, точь-в-точь, как это делает Иринка. И тогда, когда ее милое личико вдруг исказила гримаса страшной боли, а он ощутил эту боль напряженною плотью, - не свою боль, своей он почему-то совсем не чувствовал, а именно ее боль. И тогда, когда она крикнула одними только глазами: папа, папочка, почему ты сначала не поцеловал меня туда?.. а он потерянно смутился своей забывчивости и несообразительности.