Это лишь игра (СИ)

Хоть какой-то толк от этой встречи.

– Я? А, да… живу… приютил один добрый человек.

– Пьешь?

Она трясет головой.

– Нет. Раньше бывало… по праздникам, ну как все… А сейчас нет.

Затем снова повисает пауза, на этот раз долгая и неловкая. Потому что вижу – мать еще что-то хочет сказать, но то ли сомневается, то ли стесняется.

– Тебе от меня что-то нужно? – спрашиваю в лоб. Потому что хочу уже скорее уйти отсюда, от нее, от ее запаха, от этого бессмысленного разговора.

– Мне? От тебя? – пугается она и трясет головой. – Что ты! Нет, конечно. Я просто хотела тебя увидеть, сыночек… поговорить с тобой, вымолить прощение… хотя бы попробовать, пока не поздно…

Она заглядывает мне в глаза с видом побитой собаки, и ощущение брезгливости множится, накатывает вместе с тошнотой.

Тем не менее заставляю себя остаться еще ненадолго и даже задаю очередной вопрос.

– Что значит – пока не поздно? Ты второй раз уже это говоришь.

– Ах да… ну, это так… Просто мало ли… всякое бывает… – юлит она, но я вижу, что попал в точку. Именно это ее терзает. Точнее, ее терзают сомнения, говорить об этом или нет. Она больна? Умирает? Поэтому такой вид? И запах…

– Что у тебя? – спрашиваю без экивоков.

Мы и так сидим здесь почти полчаса. – Туберкулез? Онкология? Что?

Она снова пугается. Таращится на меня во все глаза и нервно сглатывает.

– Как ты…? – затем опускает голову, подпирает лоб рукой так, что ладонью закрывает лицо, как козырьком.

Так и не поднимая головы, она тихо произносит:

– Да, ты прав. Я не хотела об этом говорить. Зачем тебе это знать? Я хотела просто увидеться с тобой и попросить прощения.

Наверное, мне все же ее жаль. Только жалость к ней совсем другая, чем то, что я испытывал к Третьяковой.

Там в груди ныло до боли, а тут неприятное, тягостное ощущение, смешанное всё с той же брезгливостью. Унижающее чувство. Впрочем, любая жалость в какой-то степени унижает.

Я молчу, не знаю, что еще ей сказать. Смотрю на часы, затем – в окно. Василий как всегда на месте, ждет. Сейчас попрощаюсь и пойду.

Мать тут же начинает суетиться.

– Герман, сыночек, тебе уже, наверное, пора? Дела всякие, да? А я тут тебя задерживаю… Но можно я хотя бы буду приходить иногда к школе… смотреть на тебя… хотя бы издали?

– Да ни к чему это, – отвечаю ей откровенно.

Помедлив, спрашиваю: – Лучше скажи, чем ты больна?

– Да забудь.

– Просто скажи и всё.

Она снова мнется в нерешительности. Потом достает из пошарпанной сумки сложенный вчетверо листок, кладет на столешницу. Не глядя на меня, придвигает.

Мне не хочется даже прикасаться к ее листку, но все же, пересилив себя, я беру и разворачиваю. Это выписка. Из местного онкоцентра. Бегло пробегаюсь глазами: анализы, основной диагноз… Особо не вчитываясь, возвращаю обратно.

– И что, разве нет лечения? Операции?

Она жмет плечами.