\

Но ни одно из этих событий, на мой неискушенный взгляд, нельзя назвать грехом, да еще и таким, который требуется прикрывать замужеством! – Ваше Императорское Высочество, ни о каких грехах не было и речи! – затравленно воскликнул расфранченный и надушенный красавец, кстати, затянутый в дорогущий костюм с живой розой в петлице. – Просто меня настолько обрадовало известие о вашем чудесном выздоровлении, что я не смог не поделиться с родичами искренней радостью и, вероятнее всего, вложил в рассказ слишком много души. Ну, а они, как это обычно бывает, расставили акценты не так, как следовало бы. Софья согласно кивнула:- Да, такое действительно бывает. Сплошь и рядом. Даже тогда, когда пересказываемая история звучит невиннее некуда. А теперь представьте, во что превратят дворцовые сплетники столь недвусмысленные намеки вашего батюшки? – Ваше Импера-…- Молчать!!! – рявкнула Черная Мамба и подняла к плечу правую руку. А после того, как Ольга положила на ладонь боевой нож, протянула его женишку: – Вы имели наглость выставить меня гулящей девкой перед всем высшим светом Империи! Такие оскорбления смываются только кровью. Поэтому через пять минут на столешнице должен лежать слишком длинный язык. Либо ваш, либо вашего отца. А максимум через час в Сети должен появиться видеоролик с записью процесса воздаяния, предельно подробным описанием его причины и глубочайшими извинениями от того, кто сохранит возможность говорить. В противном случае я заберу ваши жизни. Время пошло…"

"Глава 22

26 сентября 2075 г.

…Окончательная точка, поставленная в этой истории Александром Восьмым, оказалась, если можно так выразиться, долгоиграющей: после того, как Глеб Ярославович собственноручно отрезал наследнику слишком длинный язык, прижег рану слабеньким испепелением и, старательно пряча ненавидящий взгляд, аккуратно положил окровавленный кусок плоти на столешницу, Император заявил, что не удовлетворен наказанием. И отправил в опалу весь род Бабичевых, приказав без промедления уезжать в родовое поместье и запретив появляться в столице в ближайшие десять лет.

Мне, выросшему на окраине России, такое наказание показалось бы благом, ибо позволило бы с чистой совестью забить на высший свет и все, что с ним связано. А батюшка незадачливого жениха, все еще пребывавшего в состоянии шока, дернулся, как от удара, сгорбил спину и еле выдавил из себя положенные слова. Я, естественно, удивился: на мой взгляд, ему стоило переживать не из-за этой ерунды, а из-за необходимости выложить запись позорного наказания сына в Сеть.

Оля, без труда «прочитавшая» и правильно истолковавшая мои эмоции, сочла необходимым объяснить причины столь своеобразной реакции Глеба Ярославовича.