\

Все правильно: победитель любого турнира забирает либо откуп, либо добро побежденных.

Ну, и кое-кого из побежденных этот победитель этого турнира прихватил с собой тоже. Дипольда Славного – в качестве главного трофея!

Дипольд застонал. Злобно – от унижения и отчаяния, знакомого каждому, кто когда-либо бывал в плену и в чужой воле. Яростно – от безвыходности позорного положения заложника и от собственного бессилия. Разочарованно – от неприглядного вида той, в которую едва не влюбился на ристалище. Ну и от боли, конечно, тоже застонал. Больно было, потому что невыносимо.

– А-а-а, очнулись наконец, ваша светлость господин пфальцграф!

Негромкий, скрипучий и шершавый какой-то голос донесся из ниоткуда. Говоривший не попадал в поле зрения, поскольку находился не сзади – в ногах Дипольда, а где-то спереди, за его изголовьем.

– Ох, и горазды же вы валяться без сознания! Мы уж опасались, как бы вы дух не испустили, ваша светлость. Перестарался, думали, дурной голем. Ему хоть и запрещено лишать вас жизни, но всякое, знаете ли, случается. И какой потом спрос с кучи железа? Одним словом, мы рады… – радость в словах говорившего звучала вполне искренняя, – несказанно рады тому, что вы живы и здоровы.

Ну, насчет «здоровы» это еще как сказать… Превозмогая боль, Дипольд повернул голову к словоохотливому спутнику.

Тот сидел на козлах. Бросив поводья, развернувшись всем телом.

Знакомый балахон. Только почему-то с дыркой на животе. А в дыре той поблескивают звенья частых мелких колец.

Знакомый капюшон. Большой, похожий на палаческий, с двумя прорезями для глаз. Сейчас немного сдвинут назад и чуть приоткрыт, так что под одним капюшоном виднеется край другого.

Тоже кольчужного."

"Двойной капюшон обращен к пфальцграфу. Меж складок зияет глубокая расщелина. А на самом ее дне… Лучи яркого еще заходящего солнца, бьющие сейчас прямо под этот колпак, разгоняют густую тень. Так что снизу, из лежачего положения, под грубой тканью и кольчатой сеткой все же можно разглядеть лицо. Неживое какое-то, бледное, с нездоровой зеленцой и желтизной кожи. Неприятное, бугристое, во многих местах стянутое красными пятнами – видимо, в шрамах от застарелых ожогов. Тонкое и худое. Немолодое уже, совсем немолодое.

Но и без явных морщин, неестественно разглаженное. С проницательными глазами. Со слабо выступающим носом. Почти лишенное подбородка. И – седые пряди, свисающие над висками и впалыми щеками. Пожалуй, обычному человеку такое лицо принадлежать не могло. Такое лицо могло принадлежать лишь…

– Магиер, – с ненавистью процедил Дипольд.

Вернее, попытался процедить. Из-под кляпа донеслось нечленораздельное «а…ы…э». Тем не менее его поняли.

– Лебиус Марагалиус, к вашим услугам…

Капюшон слегка колыхнулся.