\

Он не сразу и сообразил, что это о нем. Потом…

– Один! В отдельной клетке! С окном!

…потом понял. О нем.

– Из благородных, небось, из белоручек, – недовольно шушукался мрак.

Шепот нарастал как снежный ком, полнился осторожной многоголосицей, громчел, переставал быть шепотом.

– А то! Из графьев, небось, каких-то. Слыхали – светлостью его стража величала.

– Ишь-ты, из графьев! Надо же…

– Да, всякого народу тут побывало. Говорят, даже их милости бароны в здешних клетках сиживали, но вот светлости…

Дипольд слушал, стиснув зубы. Языки невидимых крикунов развязывались. Голоса крепчали, раззадоривались.

– Подумаешь, светлость! Дай срок, и сиятельства еще тут объявятся. А то и сами их величество… Мы-то, конечно, до тех славных времен не доживем…

– Эй, чего каркаешь?! Коли сам не доживешь, так другим беды не накликай!

– А я не каркаю, я говорю как есть! – зло отозвались на попрек. – Ни я здесь долго не протяну, ни ты, никто из нас…

– Заткнись! – одернул новоявленного пророка чей-то грубый голос. – Выродок!

– Сам ты выродок!

Глухой стук, клацанье зубов, возня, рычание, здорово смахивающее на звериное. Скоротечная и жестокая драка в темноте ненадолго прервала переругивание узников-невидимок."

"Потом удары стали чаще, сильнее. Кого-то били-забивали вусмерть. Руками, ногами. Насколько понял Дипольд, колотили и топтали бедолагу несколько человек сразу. Мольбы, стоны, хрипы избиваемого были едва слышны и звучали совсем недолго…

Еще некоторое время слышался глухой смачный звук с характерным похрустыванием.

Затем несколько мгновений блаженной тишины и…

– Ну? – заинтересованно-настороженное откуда-то с противоположной стороны коридора.

– Убили, – спокойно отозвались в ответ. – Кривого убили…

– Повезло вам, – и не понять, то ли зависть в словах, то ли злая насмешка. – Одним теперь меньше в клетке.

ГЛАВА 22

Событие, судя по всему, произошло самое что ни на есть заурядное. Смерть узника даже не обсуждалась. Убили – и убили. У подземного люда нашлась более интересная тема для беседы: разговор в камерах и между камер возвращался в прежнее русло.

– А этот-то, светлость, каков, а? Молчит вон, насупился. Сидит у себя под окошком. Разговаривать не хочет.

– Нечему дивиться? Видели, как он давеча на дверь кинулся, а? Может, ушибся? Отшиб говорилку-то.

– Ага, и думалку заодно.

– Посветил бы бедным-несчастным во тьме страждущим, а, твоя светлость?

Хихиканье, глумливые смешки.

– Глянь-ка, опять не отвечает!

Дипольд и не собирался. Сделать он все равно сейчас ничего не мог, а вступать с неведомым и невидимым отребьем в перебранку – значит ронять свое достоинство. Потом он на все нападки ответит иначе. Пускай себе зубоскалят, мерзавцы. Он подождет, он потерпит. Он злости поднакопит.