\

А когда придет время – отомстит. Вместе с маркграфскими прихвостнями за все поплатятся и эти… Твари. Черви подземные.

– Ты, вообще, кто будешь, светлость?

«Пфальцграф Гейнский Дипольд Славный, сын и наследник остландского курфюрста», – тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, подумал Дипольд.

– Слышь, тебя, кажись, спрашивают – кто таков?

«Пфальцграф Гейнский Дипольд Славный, сын и наследник остландского курфюрста…»

– У-у-у, все молчит…

– Гордый…

– Ничего, здесь спесь с него слетит быстро.

– А может, язык светлости уже выдрали, потому и не разговаривает?

– Не-е, был бы без языка, так кляпа в рот совать не стали б.

– Интересно, что с ним сделают?

– Да то же, небось, что и с прочими делали. Или похуже чего сотворят…

– Может, за выкуп светлость тут держат?

– Может, и так. Не бедный, небось.

– Ну, еще бы! У любого графишки звонкая монетка завсегда найдется.

– И другие богатства тоже.

– И родственнички любящие у него, верно, есть…

Старожилы перемывали косточки новичку, нисколько того не стесняясь. Громкие титулы, похоже, ничего не значили для звероподобных людей в клетках. И сами титулы, и почтение к оным, остались по ту сторону темницы – за крепкими решетками и толстыми стенами. Здесь же был иной мир – укрытый тьмой, насквозь пронизанный страхом. И жил мир узилища по иным законам. В законах этих Дипольду еще предстояло разобраться. Разобраться и либо принять их и следовать им, либо, по возможности, установить в оберландском подземелье свои собственные законы.

– Только вот не помогут они тебе, твоя светлость, – чей-то неприятный хриплый и откровенно враждебный голос вдруг прозвучал совсем рядом.

Кто-то обращался к новичку с расстояния копейного удара. Да чего там – с расстояния полуторного меча в вытянутой руке.

– Ни деньги, ни прочее добро, ни родственники, ни верные вассалы – ничего тебе здесь не поможет.

Глаза Дипольда уже достаточно привыкли к темноте. По крайней мере, скудного света из окошка под потолком хватало, чтобы более-менее разглядеть две соседние клетки. Та, что справа, – пустая. Тоже освещенная, тоже с окошком. У крепкой решетки, отделявшей эту камеру от клетки пфальцграфа, бесформенной кучей валялось рванное тряпье. Сверху – одеяло в дырах и заскорузлых потеках, под ним – брошенная кем-то одежда да забытая тюремщиками цепь. Цепь зачем-то пропущена меж разделительной решеткой и тянется из клетки наружу – в коридор.

А голос-хрип доносился слева. Из другой клетки. Оттуда же идет непереносимый смрад, там, в вонючем полумраке, лениво копошатся едва различимые человеческие фигуры.

– Даже не надейся выбраться отсюда, слышь ты, твоя спесивая светлость…

Ага, а вот и сам говорящий. Навалился со своей стороны, прильнул всем телом к решетке.