\

Когда же водная преграда осталась позади, послышались негромкие и отрывистые, лишенные всякого смысла фразы. Похоже на обмен паролями с часовыми. Значит, где-то поблизости лагерь?

Так и есть! Треск костра. Запах дыма. Благословенное тепло… Дипольда подвели к самому огню. Зачем? Пытать? Согреть?"

"Его усадили. Причем не на голую землю. На что-то похрустывающее, пружинящее. С резким запахом конского пота и терпким, горьким — прелой листвы.

«Притащили добычу в логово, — с тоской подумал Дипольд. — И что дальше?»

— Прошу простить, святой отец, за столь бесцеремонное приглашение к беседе и непозволительно грубое обращение с духовной особой, — послышался вдруг знакомый голос — низкий и басовитый. Слишком знакомый! Который ну никак не мог здесь звучать! Да и вообще — нигде! Уже! Не мог!

— Но таковы уж сложившиеся обстоятельства, — и все же этот голос звучал! — Чрезвычайные обстоятельства…

Дипольд напрягся. Нет, слух не подводил его. Говоривший точно не являлся оберландцем. Но был ли он живым человеком?

— Подобные обстоятельства порождают особые полномочия, — тем временем продолжал голос — в меру любезный, в меру настойчивый. — Прежде всего, по отношению к тем, кто следует из нидербургских земель в глубь Остланда и может обладать интересующими нас сведениями. Надеюсь, вы с пониманием отнесетесь, если мы снимем с вас капюшон? Речь пойдет о делах государственной важности, и мне необходимо видеть лицо человека, с которым я разговариваю. Так что прошу не гневаться, святой отец…

Краткая пауза, во время которой, видимо, был дан знак. С головы Дипольда сдернули мешок. Затем чьи-то проворные руки сняли с пфальцграфа инквизиторский куколь и…

— Ваша светлость?! Вы?! — растерянность, изумление и неподдельная радость прозвучали в этом восклицании.

Миг — и изо рта Дипольда выдернут кляп. Еще мгновение — и взрезаны путы на руках и ногах.

Пфальцграф сидел под большим навесом возле потрескивающего костерка. Сидел на куче веток и листьев, покрытых конской попоной, и тупо пялился перед собой с таким видом, будто вдруг узрел покойника.

Что, в общем-то, было не так уж и далеко от истины.

Да, он не ошибся! Перед ним стоял Людвиг фон Швиц собственной персоной. Медвежий барон, отдавший под стенами оберландского замка своего коня Дипольду и оставшийся прикрывать отход пфальцграфа. На пути големов оставшийся. На верную смерть оставшийся…

И — выживший неведомым чудом.

Действительно, барон был жив — и в том нет никаких сомнений. Не заколдован, не разупокоен после смерти черным магиерским искусством, а именно жив. Уж живого-то человека от ходячего мертвеца отличить нетрудно.

Правда, на фон Швице сейчас отсутствовала привычная гербовая котта с оскаленной медвежьей мордой.