\

А лицо барона — и это особенно хорошо видно в свете костра — было жутко изуродовано. Из-под левого виска к носу тянулся страшный поперечный шрам — широкий, глубокий. И не шрам, собственно, еще даже, а только-только поджившая, но не зарубцевавшаяся до конца рваная рана… Изрядно досталось уху, с верхней скулы под глазницей кожа и мясо содраны едва ли не до кости. Лишь по счастливому стечению обстоятельств уцелел глаз…

Стоп! Ухо? Глаз? Дипольд вздрогнул, вспомнив вареного Мартина… Но нет, здесь совсем не то, здесь все не так. Фон Швиц, определенно, был при своих ушах и при своих очах. И оба его широко распахнутых глаза смотрели сейчас на Дипольда с нескрываемым восторгом. То были живые глаза, а не те холодные бесстрастные буркала, которые всаживает в чужие черепа и использует в своих целях Лебиус Марагалиус.

— Вы?! Ваша светлость?! Вы?! — будто не веря им, своим собственным глазам, снова и снова в великой радости твердил медвежий барон.

Дипольд, тоже шокированный и ошеломленный неожиданной встречей, изумленно пробормотал:

— Как, Людвиг? Как ты выбрался оттуда? Ведь големы!.. Оберландцы!..

— Везение, ваша светлость, или, скорее уж, милостивый Божий промысел! — улыбнулся фон Швиц, от чего его изуродованное лицо сделалось еще страшнее. — Чудо, одним словом! Видать, не пришел еще мой черед помирать. Видать, нужен еще я, грешный, для чего-то в этом мире. Последнее, что помню — как голем опрокидывает обломки повозки — ну, той, с которой ваша светлость изволили из бомбарды стрелять — и прет прямиком на меня. Тесак с добрую рогатину — в одной руке, булава — с бычью голову, да с огромными такими шипами — в другой. Я — навстречу. Ору, размахиваюсь своим мечом что есть сил, а ударить уже не успеваю. Так и не понял, чем же тварь эта магиерская меня достала — палицей своей, клинком или просто кулаком. Но приложила крепко. Хотя, наверное, только вскользь задела, а то бы не разговаривать мне сейчас с вами. Очнулся уже ночью. Шлем — вдребезги. Смят, развален. Забрало — сбито. Вся голова — в кровище. Левая сторона лица огнем горит. Вот, видите, шрамик остался на память…

Барон тронул пальцем «шрамик» — след от чудовищного удара, едва не снесшего пол-черепа. Продолжил:

— Сверху на мне еще и борт дощатый от повозки лежал. Широкий такой, тяжелый. В общем, то ли не заметили меня оберландцы, то ли за мертвого приняли. Добивать не стали.

— И что? — Дипольд аж подался вперед."

"— А что!.. Выползаю, значит, я из-под досок. Осматриваюсь. Кругом трупы валяются да огни горят. То слуги маркграфские — пешие, конные, с телегами — поле боя осматривают. Оружие собирают и мертвецов в замок увозят — не иначе как к колдуну этому, Лебиусу. И вдруг вижу — неподалеку к колесу от повозки жеребец оберландский привязан.