Год 1985. Ваше слово, товарищ Романов

Была в нем какая-то солидная основательность и неопровержимая правдивость.

Закончив с предысторией вопроса, гости перешли к текущему положению дел. Первым делом император Сергий клятвенно заверил меня, что он ни в коей мере не желает ни завоевывать нашу Америку, ни тем более уничтожать ее своим ужасным оружием. Вместо того он хочет, чтобы наши власти перестали вмешиваться в дела народов по всему миру, насаждать им в качестве правителей алчных диктаторов, развязывать по всему свету ненужные войны и приносить людям кровь, смерть и разрушения.

Символом этого периода нашей истории он считает нападение Америки на маленькую Гренаду и случившееся по этому поводу торжество насильственной демократии. Мол, его босс, которого еще называют Творцом Всего Сущего, категорически против таких методов, и желает исправления ситуации, а потому прислал к нам императора Сергия с миссией вразумления Америки и ее подхалимов, дабы больше никто и никогда не смел считать себя исключительной нацией, которой позволительна всякая мерзость.

И едва он это произнес, прогремел гром, от которого наш дом вздрогнул, а над головой у главного пришельца зажегся призрачный нимб, как подтверждение его полномочий свыше.

Вот это действительно был миг, когда в голове у меня что-то порвалось, сначала вдоль, а потом поперек, и я ощутил себя стоящим на высокой горе, и расстилались предо мной царства земные и небесные… Что ты выберешь, Роберт Энсон Хайнлайн: примешь дар новой жизни или отвергнешь его, подчинившись Великому Страху?

Мой разум всегда витал в выдуманных мирах. Мне было уютно там; мои мысли устремлялись в бесконечность, не зная никаких пределов.

При этом мои идеи неизменно перекликались с нашей реальностью — о да, я знал, что именно в этом секрет их успеха, знали это и мои издатели. Дело в том, что реальность никогда не была для меня чем-то второстепенным, как для многих молодых фантастов, считающих, что создание как можно более причудливых и детализированных миров вознесет их на волну популярности. Я уже изначально понимал, как нужно работать, чтобы владеть умами. Я любил жизнь. Я улавливал малейшие поветрия в сознании человечества и мог предугадывать ход мыслей этого самого человечества, мастерски обыгрывая это в своих книгах. Я считал себя мыслителем… философом… провидцем… Но ничто и никогда не могло поколебать моего рационализма — той крепкой привязки к действительности, к ОБЫКНОВЕННОСТИ, когда точно знаешь, что правила Мироздания нерушимы, а значит, чудес, в их классическом понимании, не бывает.

На исходе восьмого десятка я мог сказать, что прожил счастливую и насыщенную жизнь.