《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Гость сидел в отдалении, и всё поглядывал на разгорячённую толпу, на зачинщика пляса, и всяко его занимало резвое веселие, да сам гость хмур был, нелюдим. Когда девушка хотела было подлить мёда в чащу его, мужик жестом просил не делать того.

- Барин угощает. – молвила Алёна, и вновь попыталась угостить гостя, да тот был непреклонен.

- Право, доченька, мне сполна уж! – настоял на своём мужик.

- Как пожелаешь, сударь! – ответила Алёна коротким кивком.

Кузьма ответил слабой улыбкой, не желая привлечь большего внимания. Одет мужик был не лучше и не хуже обычного крестьянина али ремесленника.

Не было никакой охоты охмелеть ныне, в отличии от праздных гуляк, которые пропивали свои гроши у немца. Сей кабак славился добротной выпивкой. Опричники же не пугали пьяниц – али зарубят разбойники – так и на улице, и в доме родном, в постели равно всё зарубят! Что же ныне, и по кабакам не ходить?

Притом, зачастую слуги государевы ежели и захаживали в кабак, так уж опосля дела, и нраву были большею частью незлого. Право, случалась и резня, и молва об том ходила, да право, во всей Москве нынче нельзя было уж сыскать ни водки, ни мёду, а по сему, неча было и делать.

Сей же вечер был истинным раздолием, и народ быстро прибывал и прибывал. Не ведали пьяницы, в честь какой радости ныне барин расщедрился на водку, да всяко испить можно было за здравие царя, за слуг его, за хозяина и хозяйку.

Фёдора было и угостить пытались, принявши его за певца-бродяжку. Генрих заверил сердобольных гостей, что этот-то бродяжка ни в чём не нуждается, и кормится с руки особо щедрой.

Басманов был истинно вне себя от радости.

Двери и окна пришлось отворить настежь, чтобы пустить хоть сколько свежего воздуху – не было никакой мощи терпеть духоту.

Под самую ночь кабак не вмешал под своими сводами всех гулящих – многие из них пили на улице. Разгорячённые выпивкой, не чуяли они морозу.

Лишь к полуночи, когда серебряный диск засиял в далёком и холодном зимнем небе, гульба принялась стихать.

Фёдор чувствовал, как приятная усталость накрывает его тяжёлым одеялом. Он уже валился с ног, когда они поднялись наверх по скрипучей лестнице.

Для Фёдора были приготовлены покои. Басманов рухнул на кровать не раздеваясь. Широкая улыбка не сходила с его лица, пущай уже и начинало сводить. Он не мог унять той светлой, неистовой радости, которая до сих пор с невероятной силой билась в его сердце.

Генрих потрепал Фёдора за плечо, прежде чем уж распрощаться.