Иранская мина

И самое худшее, что может случиться, – беглец сейчас запаникует и застрелится. «Дурак! Таких паникеров сюда не присылают ни с одной, ни с другой стороны», – думал Буторин, идя по улице и не сводя глаз с раненого человека."

"Тот поднял руку, раздался выстрел, но оперативник был готов к этому и за полсекунды до выстрела резко бросил свое тело сначала влево, а потом резко и далеко вправо. Пуля прошла так далеко от него, что Буторин даже не услышал ее пения. Через несколько секунд раненый выстрелил снова, а потом в тишине улицы начали раздаваться щелчки. Все, пистолет у него пуст!

Буторин подошел, когда раненый отполз метра на три от того места, где его настигли пули.

Он повернулся к своему преследователю и со злостью швырнул в него пистолет. Но бросок не получился – слишком мало осталось сил в ослабевших руках. Буторин подошел, отшвырнул ногой разряженный пистолет, опустился на корточки и приставил свое оружие к голове раненого точно между глаз.

– Du willst leben?[3]

Раненый не ответил, только судорожно сглотнул.

Глава 7

Сосновский прекрасно знал, что Франк Хартман является офицером абвера. Хартман давно работал на Востоке.

В 1936 году он работал в Польше, потом переключился на Болгарию. Турция и Иран стали для него наказанием, как посчитал сам разведчик. Хартман мечтал работать с Советским Союзом, у него был даже свой план, который он вынашивал и разрабатывал. Реализация этого плана позволила бы Германии получить сведения не только о новейших советских самолетах, но и о готовящихся разработках и направлениях в военной авиации. Но приказ есть приказ.

Так что, когда в конце лета текущего года Хартман оказался в Тегеране и ему сообщили, что он включен в состав резидентуры абвера, он понял, что это его шанс, взлетная полоса в карьере.

Хартман готов был работать день и ночь, заводить свою агентуру, добывать сведения, хитрить, лгать, убивать – только бы его оценили в штабе Канариса. И он все это делал, даже собственноручно убил двух ненадежных иранцев, которые сначала согласились работать на Германию, а потом начали юлить. А может, и не стали юлить, а просто повели себя излишне осторожно. Но Хартману не хотелось рисковать. И подумаешь, какие-то иранцы!

А вот с Майклом дело другое.

Он, конечно, немец, фольксдойче, они там у себя в Аргентине, в немецкой колонии, далеки от идей фюрера, но Германию поддерживают всей душой. Этого не скрыть. Но порой понять этих аргентинских немцев бывает непросто. Вроде бы Майкл имеет контакты с советским посольством, даже приятельские отношения завел кое с кем из журналистов из Советской России. Сам Хартман играл роль немецкого предпринимателя-переселенца в третьем поколении. Он усердно разыгрывал из себя человека, ужасно соскучившегося по немцам.