Хмель свободы

– Ну от! Мы не то шо… У йих багато всього, а мы по справедлывости, – подвел итог пожилой махновец. – Так, як батько наказаувалы: шо кому надо, по потребности. И не бильше… А польта хороши, – пощупал он материю. – З пидкладкою… тепли… не то шо шинелки.

Они шли по улице, держа винтовки наготове. Всматривались в окна. Под ногами хрустело стекло разбитых витрин.

– А я во… – Молодой вытащил из кармана пальто огромный серебряный половник. – Побачив та сховав… борщ йисты… зразу повный рот, а не то шо ложкою сьорбать… Тилькы чижолый.

– Однесы назад, Харитон. То ж серебро, – сказал старший. – Подумають, шо украв.

– Може, не подумають. А як однесу, так точно скажуть, шо украв… Та, по правди, багато у ных цього добра. Не замитять! – И он спрятал половник в холщовую торбочку.

– Ну, хиба шо багато, – согласились с ним остальные двое.

Неожиданно на улице погасли фонари. Темнота.

– Куды иты, Кузьма?

– А чорт його знае.

– В степу хочь день, хоть ничь – все выдно… а тут просто як в якийсь ями…

Неуютно повстанцам батьки Махно в большом городе. Особенно ночью.

…В штабе зажгли свечи. Огромные. Видимо, их принесли из ближайшей церкви. Благо в городе было больше двадцати православных церквей, не считая лютеранских, католических и дюжины синагог. Трикирий и дикирий ярко горели на столе, оплывая воском. А в углу возле телефона пылало еврейское семисвечие.

Чубенко накручивал ручку:

– Барышня, дай мне начальника электрической станции.

Несколько мгновений «начштаба» вслушивался.

– Станция не отвечае!

– Ну, помоги, дорогенька, може, начальник дома? Скажи, з ным батько Махно желае побеседовать.

Какое-то время Чубенко вслушивался, потом медленно положил трубку.

– Ну что там?

– Шо… Якие-то придуркы щиты на станции разгромылы. Начальника электростанции росстрилялы, а квартиру його ограбылы.

В штабе воцарилась тишина. Нестор беспокойно ходил по комнате, пиная ногой попадавшиеся по пути какие-то штофы, кружки… В углу ворочались спящие махновцы. Стонали раненые. Пожилой махновец, раненный в ногу, раскачивался из стороны в сторону, в полудреме навевая на всех тоску песней:

– Ой, судома, пане-брате, судома, судома…

– Шо ты такое похоронное спиваешь? – обозлившись, остановился напротив мрачного махновца Нестор. – Шо это ще за судома?

– Не знаю. У нас на Житомырщини таки жалослыви писни спивають.

И вновь в штабе тихо и уныло зазвучало:

– Ой, судома, судома…

– Черт знает шо! – выругался Махно. – Не город, а какой-то бордель… Света нема. На квартирах грабежи… убийства… песни хоть сам помирай! Скорей бы день!

Раненый мужик прервал свою тягучую песню, приподнялся на локте. Последние слова Нестора вывели его из полудремы.

– Ага! Дуже богатый город, батько, – сказал он.