Корона скифа (сборник)

Завидев свалившегося пьяного золотоискателя, они вытряхивали у него из карманов все, что находили. Хотя и тоненький золотой ручеек, но все же притекал в полицейское управление. Что-то записывали в бумаги, а что-то и нет."

"Ювелиры, торгаши сверлили коловоротами глубокие дыры в ножках столов и стульев. Они засыпали в пустоты золотую «пшеничку». Дыры затем заделывали деревянными пробками, смазанными рыбьим клеем-карлуком. Были и такие, что зарывали в огородах корчаги, а потом сами забывали, где именно зарыли. Уж очень много золота по осени оседало в Томске.

Считалось, что жить надо тихо. Пока ничего не строить, никому про золото даже не заикаться. Иногда так золото доходило до внуков и правнуков, а владельцы сказочных богатств ходили всю жизнь в ремках [8].

Но все же наступали новые времена. И все больше на Почтамтской и на Миллионной вставало дворцов. Это начинали действовать отрытые правнуками на огородах корчаги с золотом.

А золото пропивалось в кабаках, золото прилипало к рукам жадных чиновников, золото попадало в руки к бандитам.

Ударили первые сильные морозы, но лихая золотая гульба не унималась. По улицам проносились коляски с визгом девиц, песнями гармоний. Из заведений выбегали упившиеся и били друг другу сопатки. Город по-прежнему бурлил, как котел, вмазанный в печь.

Веселилось и высшее сословие. Катания-кавалькады, балы-машкерады в общественном собрании.

А в новогоднюю ночь гуляли до самого утра. Оркестры пожарников играли для танцоров, и просто исполняли пьесы. Пели певцы, а потом на сцене общественного собрания зазвонил колокол, и прошел по сцене старик с бородой ниже пояса и в рубище. А два человека в смокингах и цилиндрах, и двое в лаптях и азямах, хлестали его кнутами. Затем раздался истошный вопль младенца. И баронесса Амалия Мершрейдт фон Гильзен вынесла его в кружевных пеленках, на которых было написано «Новый 1865 год».

В одно из воскресений извозчик привез в коляске к воротам Вознесенского кладбища девушку, тоненькую, стройную, как былинка, с голубыми глубокими глазами, непродражаемо-милым очертанием лица. Она была так хрупка, так нежна, что извозчик невольно спросил:

— Как же вы одна-то тут, барышня? Тут не лес, но, однако же, глухо.

— Ничего, поезжайте! — ответила девушка, это была Верочка Оленева.

В гимназии она ощутила себя очень одинокой.