Измена. Мы больше не твои

На негнущихся ногах подхожу ближе. Обхватываю металлическую ручку, глубоко вздыхаю и тяну дверь на себя.

Сразу же встречаюсь с прищуренными карими глазами Леонида Петровича, сидящего за заваленным бумагами столом. Его темные волосы, как обычно, лежат волоску, а серый костюм идеально сидит, только по поджатым губам и нахмуренным бровям, понимаю, что что-то не так.

Вот только мужчина не один. Стоит мне увидеть Николая Васильевича, светловолосого с проглядывающей сединой заведующего педиатрическим отделением, осознаю — ничего хорошего ждать не стоит. Особенно, после последней нашей встречи.

— Это ваш пациент? — Леонид Петрович поворачивает ко мне экран компьютера, показывая карту пациента.

“Я же тебя предупреждал”, — читается в глазах Николая Васильевича.

Глава 20

Меня начинает мутить, по телу пробегает крупная дрожь, но все же я собираюсь с силами и захожу в кабинет.

Серые стены моментально навевают тоску, и даже солнце, льющееся из окна за спиной Николая Васильевича, который сидит за длинным Т-образным столом для совещаний, не спасает положение.

Затаив дыхание, прохожу мимо нескольких шкафов с папками. Останавливаюсь с противоположной стены от мужчины, который прожигает меня пренебрежительным взглядом, от которого все внутри переворачивается. Но я стараюсь отбросить все неприятные ощущения, сосредоточивая внимание на экране.

Стоит мне прочитать фамилию «Воронцов», сразу же понимаю, что я ничего хорошего ждать не нужно. Я знала, что мое решение все-таки вылезет мне боком.

— Да, — отвечаю коротко, заводя руки за спину и сцепляя пальцы.

— Тогда, Александра Романовна, — главный врач ставит локти на стол и смотрит на меня строго, — объясните, пожалуйста, ваше решение «госпитализировать» ребенка без согласия родителей.

На мгновение прикрываю глаза, вспоминая один из худших дней в моей жизни.

Восьмилетнего малыша привела ко мне на прикус мать. Ребенок жаловался на боль животе, сидел, скрючившись на стуле, обняв себя за талию и выглядел белее мела. Куриные капли потом выступили у него на лбу, а сам он стискивал челюсти с такой силой, что я сразу же поняла — дело плохо.

Вот только мамашу, статную, худощавую блондинку в белом деловом костюме, состояние ребенка мало волновало. Она вовремя того, как я осматривала малышка, расспрашивала его о произошедшем, громко разговаривала по телефону. У меня едва получалось разобрать ответы ее сына. Не говоря уже о том, чтобы сосредоточиться. Ребенок терпел адскую боль, а мамаша, похоже, жаловалась подруге, что из-за сына ей пришлось пропустить теннис.

Поэтому я не сильно удивилась, когда я сказала, что ребенка срочно нужно не только госпитализировать, но и оперировать, она в ужасе распахнула глаза и заявила: «нет».