Ловец

У Зака такого не было хотя бы оттого, что он все это не планировал."

"Дарить украшения на помолвку — прерогатива богатых. Чаще всего — это браслет. Бедняки же, если девушка отвечала согласием, протягивали своей избраннице просто любую вещь, снимая ее с себя.

А отвечать надо было здесь и сейчас, не давала древняя, как сам наш мир, традиция возможности потянуть время многообещающим «я подумаю». Либо «да», либо «нет». Но сразу.

Зак стоял, внимательно глядя на меня на одном колене. Ждал. Я сглотнула. Закрыла глаза и, выдохнув, как перед прыжком в пропасть, резко открыла. Без слов сделала шаг вперед и, протянув руку к шейному платку Зака, дотронулась до черной ткани узелка, развязала его. Затем обернула лоскут вокруг своего запястья.

Отчаянное:

— Ура! Она согласилась! — прогремело из уст Клима в оглушающей тишине.

Я подумала, что идиотов в этой комнате как минимум два. И если один сейчас стоит на колене, то вторая — с перевязанным мужским платком запястьем.

Элеонора отмерла второй.

— Да, неожиданный поворот, сын мой, — она поджала губы, но потом, совершив над собой видимое усилие, продолжила: — Впрочем, в твоем решении есть один плюс: надеюсь, что больше не будет скандалов с разорванными помолвками.

Зак, начавший подниматься при ее словах с колена, лишь виновато усмехнулся. Но чего он совершенно не ожидал, так это того, что произнесет его матушка дальше.

— А то мы с отцом, грешным делом, думали, что ты равнодушен к женскому полу. Знаешь же, сейчас по столице ходит слух, что некоторые мужчины предпочитают юношей. Ты же с таким упорством находил причины, чтобы не идти под венец с красивыми девушками…

— Прости? — только и нашелся, что сказать, оторопевший Зак.

Клим, азартно вертевший головой то в сторону матери, то старшего, веселился по полной, ожидая продолжения столь интересного диалога.

Элеонора, словно не услышав вопроса сына, продолжила, всплеснув руками:

— Какое же оказалось счастье, что ты счастлив не с мужчиной, — и, обращаясь уже ко мне, добавила — Шенни, девочка, подойди поближе. Я хочу узнать о той, которая сумела заставить моего сына добровольно просить своей руки, как можно больше.

Доброжелательный тон, располагающая улыбка — все это никак не вязалось со смыслом сказанного. Да, моя мать и Элеонора не зря были приятельницами. Они друг друга стоили. Будь я простушкой, может, и купилась бы на теплые материнские чувства, которые мне старательно демонстрировали, впрочем, как и свою болезненность: накрытые пледом ноги, безвольно свешенная с подлокотника, как у умирающего, точеная женская кисть, бледность.