Месть Акулы

Прекратив чистку, стоял и смотрел на идущего опера, вертя деревянную щётку в руке, а потом и вертеть перестал, замер, и брови, изогнутые домиком, придавали его лицу выражение глубокой печали.

— Твоя? — Подойдя, Акулов кивнул на «плимут».

Не ожидавший такого вопроса, Градский вздрогнул и ответил с заминкой, словно на дворе стоял год семьдесят пятый и его вызвали в БХСС.

— Моя.

— Вместительная тачка. — Андрей достал папиросы, неторопливо закурил. — Новой её брал?

— В автосалоне.

— Эт-то хорошо.

Градский потоптался на месте, скрипя сапогами из толстой начищенной кожи.

Распахнул водительскую дверь, бросил щётку под сиденье. Набравшись решимости, развернулся к оперативнику:

— Следователь мне сказала, что Виктория — ваша сестра.

Акулов промолчал.

— Поверьте, я этого не знал. Она мне ничего не говорила.

— Не знал? А если б знал, то что бы это изменило?

Градский дёрнул кадыком. Видимо, он и сам не очень представлял, что хотел выразить последними словами. Сказалась комсомольская привычка говорить много и пусто, выражать соболезнования, да и поздравления, в обкатанных пространных формулировках, где за частоколом эпитетов скрывается почти полное отсутствие смысла.

— Может быть, я позволил себе сказать что-то лишнее, когда вы со мной разговаривали. Приношу извинения.

— Спасибо. Но я не обидчив.

— Я сейчас хочу поехать в больницу, узнать, как там дела. Может, помощь какая нужна?

— Узнай.

— И наверное, я должен позвонить вашей маме?

— Не должен.

— Понятно.

Градский чувствовал себя крайне неловко, чего, собственно, и добивался Акулов. Кульминацией неловкости стал тот момент, когда Феликс Платонович, не подобрав новых слов, но и не решаясь сесть в машину, чтобы уехать, неожиданно наклонился и принялся энергично отряхивать брюки.

Как будто не «плимут» обхаживал, а навоз по дачному огороду раскидывал.

Акулов подождал, пока он выпрямится, и только после этого спросил:

— Ты откуда знал про оружие? — Интонационно к концу фразы очень подошло бы обращение «дядя». Или «дятел»…

Градский это почувствовал.

Внутренняя борьба продолжалась недолго. Заговорил он, криво улыбаясь и торопясь, как если бы от того, сколько времени займёт его признание, зависела дальнейшая судьба:

— Каролина мне сама говорила.

У них ведь там, в Шахте, сплошные «чёрные следопыты»! Вся деревня… То есть весь город этим занимается. Кто для себя, кто — на продажу. И Миша тоже… Она говорила, что он и сюда эти железки притащил. Якобы чтобы её защищать, если кто-нибудь напасть попытается. Каролина сказала, что сначала это барахло просто где-то на антресолях валялось, но потом, когда отношения с Мишей испортились, он как-то раз напился и начал её по квартире винтовкой гонять. Она боялась, что он может и выстрелить.