Морской Волк #07-09 - Врата Победы

Если не считать доклада от К-25 о потоплении немецкой подводной лодки, попытавшейся к нам подойти.

В ночь на 19 марта эскадра, встреченная катерами ОВРа Генуэзской военно-морской базы, вошла в порт Специю, завершив переход, оставив за кормой почти тысячу морских миль. «Беспощадный» был немедленно введен в док, а мы были готовы к выполнению любой боевой задачи.

Из протокола допроса. Мессина, отдел гестапо, 19 марта 1944 года

Я уже во всем сознался. Приказывайте меня расстрелять – что еще вам надо?

Да, я боюсь умереть, как любой человек.

Но гораздо больше страшусь, что ад все же есть, и я в него попаду. В жизни я совершил достаточно грехов. Двадцать шесть лет безупречной армейской службы – Абиссиния, Испания. Ранение в битве под Теруэлем – после чего меня признали негодным к полевой службе. Хотели меня комиссовать, но я отказался. Привык к казарме, к порядку – а что я буду делать на гражданке? Да и лейтенантские погоны – это немного в моем возрасте, но все же почтение!

Да, мне, как любому итальянцу, не понравилось, что вы сделали в Риме.

Но слаб человек – видел, как расстреливали на плацу тех, кто протестовал открыто. А мне тогда очень хотелось жить. И не возражал, когда мне предложили продолжить служить уже вам. Герр следователь, неужели вы не знаете, что здесь, на юге, никто не принимает Итальянскую Социальную Республику всерьез? Всем известно, что наш дуче сейчас вроде того царька, что мы когда-то посадили в оккупированной нами Абиссинии – и что все указы от его имени сочиняют Кессельринг и Достлер. А вам служат те, кто еще больше боится коммунистов – и такие, как я.

Я был на этой батарее с самого ее начала. Стал ее неотъемлемой, привычной принадлежностью. Служака, герой, ни в чем порочащем не замечен – оттого предложение мне продолжить службу было формальностью. Впрочем, если бы вы тогда стали копать – все равно не нашли бы ничего. Потому что я никогда не был ни коммунистом, ни партизаном. Я был всего лишь итальянцем. Вам, немцам, этого не понять – насколько Римская вера для нас святое. И то, что я служил вам – не значит, что я сам не считал себя иудой.

Но слаб человек и слишком развращен материализмом в наше просвещенное время.

Поначалу я стал пить. Как многие мои сослуживцы. Затем я пришел к отцу Марио – хотя прежде был не слишком старательным прихожанином. Отец Марио был единственным, кто мог дать покой моей душе, на какое-то время после исповеди. Еще он умел слушать. Мы разговаривали о многом – о том, что не имеет никакого отношения к этому делу. О жизни и вообще, о всякой философии.