На санях

— Мам, это ко мне, Мрак Рогачов! Я щас!

Вышел на лестничную площадку, прикрыл за собой дверь. Зашептал:

— Ты чего, тоже удрал? Или отпустили? Бля, я всю ночь не спал!

— Отпустили, — хмуро ответил Марк. — Но ты не радуйся. Всё хреново.

И рассказал всю правду. Ну, половину. Про то, что пришлось назвать сообщника, иначе посадили бы в камеру к уркаганам. О подписке говорить не стал.

Вовка выслушал настороженно. Почесал башку.

— Так этот, Сергей Сергеевич, конторский? Не из ментуры?

— Говорю же тебе: из гэбэ он. Будь готов. Он обязательно тебя вызовет. Или сам явится.

— Это хорошо, что он не сыскарь, — задумчиво произнес Щегол. — А может и вообще неплохо. Хотел бы посадить — не выпустил бы тебя. Скорее всего я ему нужен, чтоб на «утюгов» постукивать. Это запросто. Можно спокойно варить баблос, не стремаясь оперов, под такой-то крышей. Еще и на другой масштаб выйти. Во, блин, не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Спасибо, Мрак, что просемафорил. Перестану психовать и подготовлюсь к беседе с дядей Сережей.

Спохватился:

— А от тебя ему какой навар?

— Никакого, — соврал Марк. — Я думаю, ему был нужен ты. А меня он помурыжил, постращал и отпустил. Ну всё, я побежал. И, само собой, молчок, что я тебя предупредил.

— Обижаешь. Классный куртец. Где оторвал?

— Так, дали поносить.

Поручкались, и Марк ушел. Озадаченный.

Выходит, можно смотреть на это и так? Не устраивать трагедий, а радоваться открывающимся возможностям? Но для этого надо быть Вовкой Щеглом. Он двоечнику Вате из их класса, сыну знаменитого адвоката Ватермана, делал за деньги домашнее задание по математике.

Потом отправился в универ. Было еще очень рано, занятия начинались только в десять, но не домой же возвращаться?

Ехал в метро, в набитом людьми вагоне и смотрел на них другими глазами, не как прежде.

Все плохо, некрасиво одеты. Лица угрюмые, у многих злые. Не выспались, тащатся на работу с тоской. И грубые — пихаются, проталкиваясь к выходу; прут снаружи в вагон, работая локтями. Кто-то сюда, кто-то отсюда, а поезду наплевать кого он везет, и остановки носят имена разрушителей, как их называет антисоветский мастер советской литературы Рогачов: анархиста Кропоткина, массового убийцы Ленина, полоумного мечтателя Маркса… Вот на кого надо бы стукануть Сергею Сергеевичу, так это на отчима.

Мысль была, конечно, не всерьез, но пакостная, а мизантропическое философствование — копеечное, но от него стало чуть полегче: мир наполнен несчастными, во всяком случае не счастливыми людьми, так с чего ты воображал, будто проживешь свою жизнь как-то иначе? Есть такая песня: «Welcome to the real world, sucker»30, исполняется по просьбе Марка из Москвы.

Двери факультета открывались в восемь, поэтому от метро он плелся медленно, нога за ногу.