На санях

Потом с улицы донеслись три автомобильных гудка. Эсэсу надоело ждать.

Марк ничего не решил и больше ни о чем не думал.

— Дуу-дууу-дуу! — звал его Рок. — Дуу-дуу-дуу!

И он просто пошел на зов, как был — в рубашке и домашних тапочках. Какое-то непонятное чувство раздувало грудь, так что было трудно дышать. И горячо.

На этот раз Эсэс не открыл дверцу, а сердито крикнул через опущенное окно:

— Ждать заставляешь! Семь минут десятого уже! Чего застыл? Садись!

Марк садиться не стал. Облокотился о дверцу, заглянул внутрь. Посмотрел на «куратора», будто видел впервые. Каким-то другим взглядом, словно прочистившимся.

Не шибко умный, скверноватый мужичонка со скошенным подбородком, нездоровыми подглазными тенями, странно подвижными, словно ежащимися плечами. Тоже еще Сатана. Так, мелкий бес.

— Ты чего такой загадочный, Максимка? — удивился Сергей Сергеевич. — Поддатый что ли? Давай, давай, загружайся. Вот конверт, в нем тысяча франков. Пощупай, скоро такими бумажками собственные командировочные получишь. Ведомость сейчас достану. Да пошевеливайся ты!

— А идите вы на хер, — сказал Марк, сам удивляясь своему спокойствию.

— Что!?

Чего я с ним на вы-то, подумал Марк и поправился:

— Иди на хер, мразь. Не буду я на тебя шестерить. И ни на кого не буду. В жопу себе свой конверт засунь.

В жизни не говорил ничего более красивого.

Эсэс моргнул. Нервно задергался край рта. Потом губы расползлись в угрожающей усмешке, блеснули желтые зубы.

— А, вон оно что… Ну, в жопу засунут тебе, Максимка. И совсем не конверт. В «пресс-хате», куда я тебя пристрою. Не захотел быть орлом, будешь петухом. Погуляй до завтра. Только далеко не отлучайся.

Раньше бы Марк затрясся, а сейчас только ощутил прилив злости. Мог бы дотянуться через окно — вмазал бы прямо по растянутому в поганой ухмылке рту.

— А тебя начальство трахнет прямо сегодня, придурок.

И вмазал кулаком по зеркалу — такая вдруг его охватила ярость.

Эсэс дернул рычаг, нажал ногой на педаль, «волга» рванула с места. Марк подхватил с тротуара льдышку, кинул вслед — не долетела.

Какое, оказывается, классное чувство — ярость. С нею и помирать необязательно, она вытащит. Потому что она — тоже жизнь. Вот в отце ярости совсем не было, потому и сердце остановилось. А на злости, на ярости оно сдюжило бы, еще четче бы заработало, как двигатель на мощном топливе.

Тот Марк похоже выкинулся-таки из окна. Его нет и больше не будет. Появился новый. С жарким клокотанием в груди.

Спохватился, что ноги в тапочках промокли. Побежал к подъезду. Многое надо было обмозговать, раз жизнь продолжается.

Отчим стоял на лестничной площадке, в куртке. Тоже злющий.

Увидел — сразу накинулся.