На санях

И делюсь не знаниями, а… любовью. Моей любовью к античности.

— Надо переименовать общество «Знание» в общество «Любовь».

Он снова смотрел на нее. Лица было почти не видно, только поблескивали очки, но Тина знала, почувствовала по голосу, что муж ею любуется. Это было, наверное, самое приятное ощущение на свете. Марат теперь часто на нее так смотрел. В безымянном трактате раннеимперского периода «De natura senescentis»46 сказано, что мужчина к пятидесяти годам становится мягче и женственней, а женщина, наоборот, тверже и мужественней, ибо оба пола движутся навстречу друг другу. Когда-то она переводила это сочинение для Антона, с листа.

— Это и есть главная любовь твоей жизни? — шутливо спросил Марат, и она вздрогнула, но он прибавил: — Античность?

— Не смейся, но для меня римский мир — как воспоминание об утраченном рае, — ответила она серьезно. Ей хотелось говорить, не могла остановиться после лекции. — Современные люди плохо себе представляют, какая это была высокоразвитая цивилизация. Многоэтажные дома, водопровод и канализация, почти поголовная грамотность свободных граждан, поразительный уровень искусства и культуры, юридический кодекс, школы. Конечно, хватало и плохого, несправедливого — то же рабовладение, но по сравнению с глухим и диким мраком, в который Европа погрузилась после падения империи, это была настоящая Felix Arcadia47. И ностальгия по ней длилась целую тысячу лет, до самого Ренессанса. Собственно, сохранилась и потом…

Марат уже не улыбался, слушал внимательно.

— Для меня гибель античности — это как… как экзамен, который человечество провалило и из-за этого было изгнано из света во тьму. И раз это однажды уже случилось, значит, такое может повториться. Собственно и повторилось, совсем недавно, в девятьсот четырнадцатом году. Цивилизация, правда, оправилась, отделалась гигантским кровопусканием, но ничему не научилась. Людям кажется, что прогресс гарантирован, а ведь это совсем не факт. Если бы Петронию Арбитру сказали, что через пятьсот лет средь заросших бурьяном руин Колизея будут пастись козы, он воскликнул бы: «Non credo!» Вот представь себе, — она показала на высотный дом, они ехали через Площадь Восстания, — что через пятьсот лет этот небоскреб превратится в груду мусора, и наши потомки будут ползать по этому кургану, чтобы откопать полезную для примитивного хозяйства железку…

— Мы с тобой живем не через пятьсот лет, а здесь и сейчас, — пожал плечами Марат. — И каждый миг для нас, когда мы вместе, драгоценен. Только так имеет смысл относиться к жизни. А что будет и чего не будет…"

"— Я всегда подозревала, что ты эпикуреец, — с осуждением сказала Тина. — Эпикурово «Живи неприметно» — апология безответственности. От нее и гибнут цивилизации.