На санях

Оттуда, как обычно, доносился стук пишущей машинки, бухал кашлем отчим.

Вошел тихо, чтоб не мешать, так же тихо и вышел бы. А этот поворачивается, рожа злющая. «Что за хамство! Воспитанные люди стучатся». Ничего себе? И не было у них никогда такого завода, чтоб стучаться. Квартира — три маленьких комнаты, не Букингемский дворец. Опять же не спальня, а кабинет, все книги там, не только отчимовские. Особенно Марк на противное слово «хамство» взбеленился. Ответил в сердцах: я у себя дома и между прочим, прописан здесь, в отличие от некоторых. По-дурацки ответил, но и отчим тоже хорош. «А ну-ка вон отсюда!» Выходя, Марк так дверью хлопнул — с потолка посыпалось.

И как после вчерашнего подкатываться с просьбой, непонятно. Только через спецпредставителя — маму.

Когда Марк попал домой, Рогачов молотил в кабинете, а мать еще не вернулась. Она теперь трижды в неделю по вечерам читала лекции в обществе «Знание».

Ничего, подождем."

"Он посидел за кухонным столом, сделал задание по французскому — перевел первую страницу романа. Преподша у них была высокоинтеллектуальная: разбавляла перевод и разбор статей из «Юманите» то Верленом, то Франсуа Мориаком. Роман назывался «Un adolescent d'autrefois», «Подросток былых времен». Чудновато, конечно. По нынешним понятиям герой был уже не подросток — семнадцать лет. Но «подростку» Достоевского вообще двадцать, ровесник. Вроде считается, что в старину взрослели раньше, Петя Ростов вон в пятнадцать лет уже на войне погиб, а в то же время какие-то они были шибко трепетные. Лично Марк перестал себя считать подростком-недоростком с того самого лета, с четырнадцати. Сразу перепрыгнул из детства во взрослость.

Фраза, с которой роман начинался, ему понравилась. «Я не похож на всех других парней». Классные романы всегда классно начинаются — сразу берут за шиворот и утягивают в свой мир. А если не утягивают — значит, фигня. Каждый человек на самом деле уверен, что не похож на остальных. Хотя все похожи, как кильки в банке. «Я тоже килька?» — спросил себя Марк. И пришла в голову красивая мысль — хоть в аудитории на стенку вешай, рядом с чеховским «в человеке должно быть всё прекрасно»: всякий сам решает, какой он станет рыбой — килькой, плотвой, акулой или дельфином. Дельфин, кажется, не рыба, но не будем придираться. А еще есть летающие рыбы — вот кем надо стать. Все плавают, а ты взял и полетел.

Мать пришла в половине десятого. Марк подождал, пока она поговорит с отчимом — что-то оживленно рассказывала про свою лекцию, про вопросы из зала.

Наконец заглянула к нему. Поцеловала — он не стал снисходительно морщиться, как обычно, а улыбнулся.

— Мы в хорошем настроении, — заулыбалась и мать. — Есть причина? Или просто «радует душу Тибулла высокое зимнее небо»? Погода действительно прелесть.