На санях

Вышел какой-то очень известный артист, стал читать рассказ, но Марк едва взглянул на сцену, фамилию артиста не вспомнил и чтó он там художественно декламирует, не понимал. Плечо Насти касалось его груди. Меж длинных прядей высовывалось маленькое ухо. Он и не подозревал, что уши бывают такие красивые.

Наклонился Сова, шепнул:

– Ëп, у меня от ее бэксайда торчок. Если не перестанет ерзать, щас в штану спущу.

Марк уставился на него с ужасом.

Шепнул в невозможно прекрасное ухо:

— Тебе неудобно. Я на пол пересяду.

Блеснул скошенный глаз, трепыхнулись ресницы.

— Спасибо.

Когда Марк спустился на пол, две руки легли ему на плечи, прижали спину к ее коленям.

— Обопрись.

Одна рука осталась, пальцы рассеянно касались воротника. Невыносимо хотелось задрать голову, посмотреть на Настю снизу вверх. Но нужен был повод. Пусть скажет что-нибудь, тогда можно.

Он сидел и ждал, чтения по-прежнему не слышал. Только отдельные слова. «Лабай», «кочумай», «соло на дуде». Кажется, рассказ был про музыкантов.

Сова раз что-то шепнул, Настя шикнула: тссс.

Подумалось: сидеть бы так, прижимаясь спиной к ее коленям, и ничего больше не нужно. Это была мысль хорошая. Потом пришла в голову отвратительная: Сова от Насти рано или поздно своего добьется. Эти всегда своего добиваются. А ты, обсосок, будешь жалобно петь: «Тебя отнимут у меня, ты не моя, ты не моя!»

— Смена караула, — объявила Настя, когда все захлопали и к микрофону опять вышел Гривас. — Савва — в партер, Марк — в бельэтаж.

Поменялись.

Стало хуже, намного. Теперь Богоявленский опирался на ее колени. Сполз, затылком прислонился. И ему она тоже руку на плечо положила!

Марк отвернулся, чтобы этого не видеть. Оглядел зал. Публика делилась на две половины, которые не смешивались — как вода на фотографии «Слияние Куры и Арагви». На передних местах преобладало серое, коричневое и черное, там сидели прилично одетые члены СП с женами. Блестели лысины, кое-где белели седины, у дам посверкивали серьги. Сзади и в окаем преобладало блекло-синее, джинсовое, а головы сплошь были длинноволосые. Там шуршали, переговаривались — ждали второго отделения. Вдруг захлопали и в той части. Это Гривас сказал:

— Ну а теперь перестаю мучить молодежь своим творчеством. Оцените мой гуманизм, мальчики и девочки. Уложился в полчаса, чтобы оставить побольше времени для Эвтерпы. Эй, бородатая Эвтерпа! — Он обернулся, махнул рукой. Занавес начал раздвигаться. Там уже была установлена аппаратура. — Приветствуем сумасшедше прекрасную группу «Арсенал» и ее великого вождя Алексея Козлова по прозвищу «Борода»!

Тощий длиннобородый дядя, сильно немолодой, но с хайром, как у Леннона, взмахнул сверкающим саксофоном и пробасил в микрофон:

— Ну, для разгону…

И заиграл что-то тягучее, обволакивающее.