Над законом

Когда он увидит меня в такой роли, то сразу примется палить, как стопушечный фрегат.

– Не притворяйтесь идиотом, – посоветовал Гуннар, – у вас это плохо получается. Я имею в виду похищение.

– Я же сказал – плевое дело. Сколько?

– Три.

– Пять.

– Четыре.

– С половиной.

– Вы всегда так торгуетесь?

– Торговаться за каждую копейку до победного конца – основополагающий принцип деятельности книголюба. Вам известно, что я книголюб?

– Вы нахал. Я согласен на четыре с половиной.

– Деньги-то у вас есть?

Гуннар посмотрел на Иллариона. Хотя он стоял на земле, а Забродов сидел в высоко поднятой кабине 'лендровера', ему показалось, что Плешивый смотрит на него сверху вниз.

– Четыре с половиной тысячи долларов – это не деньги, – сказал Плешивый Гуннар и надменно улыбнулся. – В крайнем случае, поищу в старом пиджаке."

"Виктория отложила книгу и села у окна, уронив руки между колен. Свет ночника был слишком тусклым, от него быстро уставали глаза, а включать большой свет ей не хотелось – вот уже второй год подряд, каждый вечер, зажигая свет, она словно бы физически ощущала множество недоброжелательных взглядов, устремленных на ее освещенное окошко со всех концов деревни.

Пару раз ей били стекла и говорили в глаза ужасные, несправедливые слова. Она не жаловалась, но Старцев как-то прослышал об этом сам и приставил к ней охрану, так что теперь она не могла появиться на улице без сопровождения. Все это напоминало дурной сон, вся жизнь превратилась в сплошной затянувшийся кошмар, и она все чаще подумывала о том, чтобы наложить на себя руки. Однажды она даже попыталась сделать это, но старая веревка, найденная ею в школьной кладовой, сразу же лопнула, и она долго сидела на полу с колючей петлей на шее, кашляя, держась за горло обеими руками, не в силах выдавить из себя ни слезинки.

Ей ни разу не приходилось слышать, что бывает такое. Она знала, что женщины зарабатывают на жизнь разными способами. Знала она и то, что женщину можно принудить к сожительству силой или с помощью шантажа; но она почему-то всегда была уверена, что даже в самом крайнем случае сможет сказать 'нет'. Чудачка, она просто не предполагала, что ее ни о чем не станут спрашивать, а убить себя окажется так сложно и, главное, так больно.

Она не была сильной – она просто любила малышей и хотела с ними работать, но теперь начинала ненавидеть даже это, потому что все, не исключая самых маленьких, – знали. И вели себя соответственно, так что каждый урок превращался в маленький ад. Она тысячу раз просила Старцева отпустить ее, не мучить, но тот лишь улыбался и смотрел на нее с пугающей нежностью. Она видела, что ее слезы делают все только хуже, – они его возбуждали. Но она не могла остановиться И плакала до тех пор, пока он не валил ее навзничь.