Наощупь

Улыбаясь, поворачиваю ключ в замке, но улыбка замирает на губах, как только я переступаю порог.

— Явилась, — комментирует мой пока еще муж.

— Привет, Голубкин. Какими судьбами?

Стаскиваю пыльные кеды, мельком ловлю в зеркале свое отражение. Я выгляжу как чёрте что. Ужасно счастливое чёрте что. Мне нравится. Улыбаюсь.

— Ну и чему ты лыбишься? Я тебя полдня прождал. Ты почему не берешь трубку, когда тебе звонят?!

— Трубку, — растерянно оглядываюсь, вспоминаю, что последний раз видела телефон в машине, в которой он, очевидно, и сдох. — Разрядился, наверное, — пожимаю плечами.

 — Так что ты хотел?

— А я, что, домой просто так прийти не могу?

Замираю у входа в кухню. Оборачиваюсь недоуменно. Сердце тревожно сжимается, а мне больше нравилось, когда оно пело.

— Очевидно, можешь. Только каким боком здесь я?

Несколько секунд он просто на меня смотрит. И меня охватывают странное, непонятное чувство. Отголоском прошлого в мой самый счастливый день просачивается отрава.

— Вот, значит, какая ты смелая стала с новым хахалем?

Глава 18

Моя челюсть медленно опускается вниз. Сашкины слова настолько абсурдны, что я даже не знаю, как их комментировать.

А потому, как рыба, выброшенная на берег, просто нелепо хлопаю ртом. Голубкин же приближается.

— Что? Нечего сказать? — замирает в каких-то сантиметрах от меня, приковав к себе холодным взглядом таких знакомых льдисто-серых глаз.

— Нечего, — послушно киваю головой, отступая на полшага в кухню.

— Ну, так давай я тебе подскажу…

— Не надо! — этому нет объяснения, но тревога во мне возрастает.

— Почему же?! Помнится, ты была такая разговорчивая в нашу последнюю встречу. Просила не уходить… А теперь, что? По-другому запела?

— А теперь я поняла, что ты был прав!

— Это в чем же? — обманчиво ласково интересуется Голубкин, обхватывая мою шею, прямо поверх растрепанных и до сих пор влажных волос.

— Нам действительно следует развестись.

— Развестись? — задумчиво и как-то снисходительно даже повторяет мой бывший.

— Именно. Развестись. Официально. Чтобы ты мог жениться на своей новой пассии и дать имя своему ребенку.

— У тебя все так просто, Таня… Так благородно, — он приближает ко мне лицо и шепчет практически в губы, — что аж тошно.

Потому что мы оба знаем, откуда взялось твое благородство, Танечка… И все вокруг знают. Хочешь меня виноватым сделать? Показать всем, какой я кобель, в то время как ты бедная обманутая жена? Жертву из себя корчишь в очередной раз? А вот хрен тебе, поняла? Выкуси!

Он не говорит. Он шипит, как ядовитая, смертельно опасная кобра.

— Отпусти меня. Ты делаешь мне больно! — прошу, как можно спокойнее, но разве Голубкин слышит? Его рука лишь еще сильнее сжимается на моей шее, и мне становится по-настоящему страшно.