Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

– Она сказала, что они хорошо к тому подготовились! – буквально вытолкала из горла слова жертва тайного сыска. А чего молчать-то – они сбежали, а ему отдувайся.

– Ну, вот и хорошо, ваше сиятельство, – голос Шешковского сплошное подобострастие и нежность. – Хорошо, что подлинную правду говорите. Она, родимая, только из-под длинника выходит. Кхе… Кнут сей так называется, а потому правда-то, кхе, подлинная выходит из-под него, стало быть.

Степан Иванович отвернулся и благожелательно посмотрел на писца – тот перестал строчить пером и преданно посмотрел на начальника.

Шешковский благосклонно кивнул – писец опытный, лишнего не пишет, и от себя не прибавляет. Кхекнул еще раз многозначительно.

Палач Трофим не менее писца был опытен в своем поганом ремесле – взвизгнул кнут, и дикий животный крик пытаемого князя огласил своды подвала и еще долгие секунды отражался в каменных стенах застенка.

– А еще, ваша светлость, – ласковым голоском заговорил Шешковский, – мы любим добывать подноготную правду. Иголочки хорошие, в жаровне докрасна нагретые. Мы сейчас, князюшка, под ноготки-то ваши и загоним.

– Не надо мучить меня.

Я и так все вам сейчас расскажу, как на духу, без утайки, – сломался его сиятельство, боли малой не выдержав, от одного рассказа о пытках грядущих сломался.

Все были довольны – Шешковский разговорчивостью князя, а князь – и тем, что перестали его терзать, и тем, что облегчил правдивыми показаниями душу. Не ему одному в пыточной мучиться. Пусть и другие на своей спине кнут испытают. Оттого и на душе у князя, масона известного, хорошо стало.

Не понимал только, что только начало это. И, как очные ставки пойдут, то снова в этом залитом кровью подвале по его спине кнут пройдется.

То не освобождение от боли, а отсрочку от нее несчастной жертве дали. Ибо если заговорил человек под пыткою, то теперь из него всю информацию вытянут. Пытать-то на Руси издавна умели, с огоньком да выдумкой, и умельцы заплечных дел всегда имелись.

Только палачу было сейчас грустно и погано на душе. Десять часов без передыху кнутом в затхлом подвале махать да огнем жечь, рази кто выдержит. Грустно все…

На испорченном допросном листе перед Трофимом был накрыт завтрак. Не скупился Степан Иванович людям своим – чашка карасей в сметане, краюха ситного хлеба, свинины жареной шмат изрядный, селедочка с лучком, хрустящая квашеная капустка прошлогодняя.

И пива штофная бутылка. Хоть пожрать можно, но при Андрее Ивановиче лучше снедь была, особенно когда знатных господ, графов и князей всяких, в подвале пытать приходилось. Но то ведь господин Ушаков, он еще при императоре Петре Алексеевиче, пытошнике изрядном, службу свою нелегкую начинал. А вот Степан Иванович из молодых, да ранних будет.