Королевский сорняк

- И вот такие книги… Не хочу вас обидеть, но вы сами сказали, что я не ваша публика… И правильно, наверное, потому что мне было бы неинтересно их читать, судя по вашему описанию… А другим, значит, интересно? Раз вы стали так известны?

- Еще как! В моем абсурде, лишенном, априори (вы понимаете это слово?), всякого смысла, эти дураки стали искать глубоко спрятанный смысл… И нашли, представьте себе! Я только диву даюсь, когда слышу о моих же глубоких мыслях из уст читателей или критиков.

- Вы не очень-то любите людей, - неуверенно заметила Тоня.

- Вы ошибаетесь. Я их не «не очень люблю».

Я их презираю. И потому издеваюсь над ними в книгах. Я поливаю их дерьмом на каждой странице. В равной степени плохих и хороших в бытовом смысле этого слова. Они примитивны - и они мне скучны.

- И при этом вы популярны?!!!

- Фокус в том, Тоня, что им почему-то это очень нравится. Им за этим видится некая глубокая мысль. Геббельс говорил, что чем наглее ложь, тем легче в нее верят… Я нагло придаю видимость смысла моим книгам - и поклонники готовы носить меня на руках. Лобызать мои ботинки. Я получил разные литературные премии. Меня цитируют, на меня ссылаются как на авторитет.

Меня перевели на несколько иностранных языков, и идиоты других национальностей продолжают усердно искать смысл там, где его по определению нет, - где все игра, все призрак смысла и непризрачное презрение… Я вообще-то с детства невысокого мнения о людях, но тогда я не мог и представить, до чего они ничтожны!

- Я вам не верю, - заявила вдруг Тоня. - Просто вас наверняка в детстве обижали… А вы наверняка были ранимым мальчиком… И решили, что люди ничтожны. Это был такой способ защиты от ваших обидчиков!

- Неужто ты Фрейда читала? - усмехнулся писатель.

- Нет, слышала о нем, но не читала. Просто я всегда, еще со школы, почему-то очень хорошо чувствовала чувства других. И застенчивость мальчиков, страх быть непонятым или осмеянным, я уже тогда очень хорошо понимала. Вы, уверена, в детстве были именно таким вот мальчиком… И так и не научились свою застенчивость преодолевать. Спрятались за придуманной ненавистью к людям.

- То есть ты хочешь сказать…

У него был такой вид, словно Тоня вылила на него ушат холодной воды.

- Ты полагаешь, что ты видишь меня насквозь? Что тебе понятны мои чувства, мысли, желания?!

- Нет, что вы! - поспешила заверить его Тоня, почуяв, что совершила какую-то оплошность.

Некоторое время Николай Сергеевич смотрел на нее холодно, почти враждебно, но вдруг черты его лица смягчились, в глазах появилась какая-то искорка, и он улыбнулся.

- А, знаешь, мне доставляет удовольствие разговаривать с тобой, Тоня. Ты даже не отдаешь себе отчета, что любой журналист или критик отдал бы полжизни за то, чтобы услышать от меня подобные слова… Но я их всех гоню.