Королевский сорняк

Сомнений нет: за доброй спиной благодетеля-начальника прячется наш загадочный спонсор! И Кис вытащит его из-за спины за ушко да на солнышко. Завтра понедельник, рабочий день, и завтра же к вечеру спонсор нарисуется, как пить дать!

…В детстве он был очень ранимым и чувствительным мальчиком. И потому рано избрал маску язвительной иронии, сухости в эмоциях и циничности в мыслях. Удивительно то, что эта маска оказалась крайне эффективной. Он почему-то вдруг стал всем нравиться. С ним начали всерьез считаться. Ни одна душа не раскусила, что это была его робкая, почти истерическая защита от больно ранящих насмешек, от невнимания девочек, от презрения мальчиков.

Нет! Парадокс - но его стали уважать. Он рос, совершенствовал мастерство защиты - и уважение росло.

Однако необходимость постоянно шлифовать свою стенку непроницаемости оказалась, на самом деле, крайне утомительна. Он интуитивно стал избегать общения и потихоньку сделался нелюдимым бирюком, выбрасывая время от времени из-за своей защитной стенки камешки саркастических замечаний.

Как ни странно, но и это замечательно вписалось в его имидж. Он оказался еще более загадочным. И еще более уважаемым. На филологическом факультете его побаивались, одновременно восхищаясь. Но однажды наступила пора работать, зарабатывать деньги. А работать, как все, он не умел и не желал. Там повсюду были люди. Там было начальство. Этого он никак снести не мог.

И тогда его посетила мысль написать книгу. Он до сих пор помнит, как при чтении какой-то запрещенной ксерокопированной диссидентско-авангардной ерунды он подумал: я могу не хуже.

И даже лучше!

И он сел за свою первую книгу. На ее страницы вылилось все его презрение к людям. Оно было во всем, его источала каждая страница, как листья пушкинского анчара…

Он думал: ему этого не простят.

Простили!!! Не только простили - кинулись лобызать от восторга за то, что он их всех обо…ал. Его называли гением, новым словом в литературе - меньше чем за год он стал популярен среди всей советской интеллигенции.

Разумеется, его нигде не печатали в те времена. Но ореол диссидентствующего маргинала создал ему такую славу, которая никакому официальному советскому автору не могла присниться в самом сладком сне.

После второй книги, написанной в том же абсурдном и циничном духе, его рукописи «добрые люди», над которыми он насмехался в книгах, - эти «добрые люди» стали переправлять его рукописи за границу, рискуя личными неприятностями.