Любовь гика

Она исполняла акробатические номера, держась зубами за двадцатифутовый шест, закрепленный на упряжи белой лошади Шатци, галопировавшей по кругу. У Марипосы был толстый курносый нос и открытая, добрая улыбка. Хрустальной Лил она нравилась.

Мы как раз сели обедать, когда Марипоса заглянула в открытую дверь фургона, и мама пригласила ее за стол. Та отказалась. Мол, она репетирует новый трюк.

– Но я хочу, чтобы ты посмотрела мое представление в четыре часа, Лил. Скажешь потом свое мнение.

Мы с мамой и Цыпой пришли в главный шатер ближе к концу представления, когда под вальс Штрауса на арену вышли Шатци и Марипоса.

Мы стояли в проходе между двумя трибунами. Шатци была уже старенькой, но горделивой и быстроногой. Она бежала галопом по кругу, выгибая шею. Ее хвост развевался, как знамя.

Высоко наверху, в свете прожекторов под куполом цирка, Марипоса в пламенно-красном костюме выполняла сложные акробатические трюки, держась зубами за шест, который опасно раскачивался в ритме аллюра Шатци.

Я залезла на ящик для бутафории, чтобы лучше видеть. Мама приподняла Цыпу повыше и посадила себе на бедро. Мы видели, как Марипоса упала, но так и не поняли, как это произошло.

Она начала раскачивать ноги, чтобы перекувырнуться и выполнить стойку на руках на верхушке шеста. Либо Марипоса что-то не рассчитала, либо Шатци сбилась с шага. Одетая в красное фигура под куполом вдруг сорвалась и обрушилась вниз. Она упала на спину Шатци, бежавшей по кругу. Лошадь споткнулась и грохнулась на арену.

В ошеломленном мгновении тишины на вдохе толпы, готовящейся разразиться ревом, раздался пронзительный вопль Цыпы. И страшный крик Шатци, бьющейся в опилках.

Мама сунула Цыпу мне в руки и побежала к арене. Папа уже был там. В своих ослепительно-белых брюках-галифе он склонился над упавшими телами. Больше я ничего не видела, потому что Цыпа, орущий у меня в руках, загораживал обзор. Из его крепко зажмуренных глаз текли слезы, искривленный рот никак не закрывался, его жуткие вопли не умолкали. Зрители бросились к выходу из шатра, стремясь быстрее покинуть место, где случилась трагедия. В этом шуме я даже не слышала выстрела, прикончившего лошадь, но поняла, что Шатци отмучилась, потому что визгливые крики Цыпы, подобные реву сирены, сменились обычными сдавленными рыданиями.

– Больно, – плакал он. – Больно.

Я слезла с ящика, прижимая к себе рыдающего Цыпу, и отвела его домой.

Марипоса сломала лодыжку и тазовую кость, но перебитый хребет Шатци уже не поддавался лечению. Я легла вместе с Цыпой на откидной диванчик и держала его в объятиях, пока он плакал. Он все еще плакал, когда я задремала.

В тот вечер и на следующий день Цыпа не произнес ни слова. Он ничего не ел. Даже не поднимался с кровати.