Руина

— Можем ли мы допустить, чтобы уния снова утвердилась в нашей стороне?

— Нет, нет! не будет того никогда! — воскликнул гневно Сирко и ударил кулаком по столу.

— А если нет, — продолжал мягко Мазепа, — то скажи мне, что делать тогда, когда ляхи не согласятся принять нас на таких условиях?

Сирко бросил на него исподлобья насмешливый и злобный взгляд.

— Тогда идти к туркам, под басурманскую защиту, — произнес он едко, — это ты хочешь сказать? О, слепцы, слепцы! Неужели вы думаете, что басурманы станут защищать нашу веру? Да они только манят вас для того, чтобы всех затянуть и всех сразу проглотить.

— Ох, батьку атамане, — вздохнул Мазепа, — да разве ты думаешь, что своя охота ведет нас к басурману? Не грызет ли и нас то же, что и тебя, что у басурман должны искать опоры?.. Да что поделаешь, нужда переменяет закон. Мы с Дорошенко верим только в свою властную силу, в свою хату, в свою правду, но для того, чтобы сохранить ее, нам надо искать теперь у кого-нибудь на время помощи и защиты? Но у кого? Укажи? Затем я и приехал, чтобы порадиться с тобой и с честным товарыством о том, что делать, когда ляхи откажутся утвердить наши условия.

У кого искать тогда помощи и защиты?

— Только не у басурман, — произнес он сквозь зубы, и голос его прозвучал такой упорной, непримиримой ненавистью, которая ясно свидетельствовала, что никакие доводы не в состоянии будут убедить его. — Не у басурман! — воскликнул он громко, быстро поднялся с места и заговорил отрывисто, возбужденно: — Не может быть у Запорожья мира с татарвой, не может! Не может! А если вы вздумали мириться с ними, так разрушайте же и нашу Сечь — не нужна она! По шапке нас, старых дурней! Ха, ха! Новые люди на Украйне народились! Новые звычаи пошли!

— Постой, постой, батьку! — постарался остановить его Мазепа.

— Дай высказать все, выслушай меня! И ты и мы печемся о благе несчастной, заплаканной неньки, отчего же нам не соединить руки и не идти вместе к одной цели? Ты знаешь гетмана Дорошенко, он может ошибиться, — несть–бо человек, аще жив будет и не согрешит, — но сердцем он больше всего предан отчизне; не из-за корысти, не из-за булавы хлопочет он, выслушай же меня, помоги нам и словом и рукою в эту тяжкую годину.

Слова Мазепы, произнесенные искренним тоном, казалось, слегка утишили вспышку Сирко.

— Я верю Дорошенко, — произнес он отрывисто, — ты знаешь, я сам не раз выручал его, на все согласен идти с ним, но эти басурманы!.. — Сирко заскрежетал зубами и вскрикнул снова: — Не верю им, не верю!

— На время, пане атамане, только на время! — подхватил Мазепа. — Ты говоришь, что если мы заключим мир с басурманами, то Запорожье уже не нужно, — наоборот, для этого мира и нужно, чтобы наше славное Запорожье крепло и росло; только тот мир и крепок, за которым стоит отточенный меч.