Руина

— Хочешь, расскажу тебе, как все это совершится?

И Самойлович начал излагать перед Мазепой свой взгляд на положение дел в Правобережной Украйне. Весь ужас турецкого владычества, который уже оправдался на деле, недовольство народа и старшины, ложное положение Дорошенко — все это должно было, по мнению Самойловича, привести Украйну к неизбежному разорению. Надежда же Дорошенко вовлечь Москву в войну с Турцией не имела никакого основания, что же касается другого возможного выхода, а именно: принятия Дорошенко Москвой, то и об этом надо было еще хорошенько поразмыслить.

— Эх, пане Мазепо, любый товарищу мой, — продолжал Самойлович, меняя вдруг тон на самый дружеский, товарищеский, — что нам с тобою дурить друг друга? — Он дотронулся рукою до колена Мазепы: — Начистоту, — так начистоту! Знаю я, что ты орудуешь всем у Дорошенко, только скажу тебе по правде: напрасно время теряешь. Клеишь разбитое, а из разбитого никогда целого не выйдет. Я знаю, что тебя привязывает к Дорошенко думка его во что бы то ни стало соединить Украйну, но, повторяю тебе, — не один Дорошенко думает о том, а думают также и другие.

Только разница в том, что из думок Дорошенко не выйдет ничего, кроме новой неславы, а из думок других создастся великое дело. Спросишь, почему? Изволь — все перед тобой расскажу, как на исповеди. Допустим даже, что Москва согласится принять Дорошенко под свою руку, — тогда в одной Украйне объявится два гетмана. Два кота в одном мешке, а два гетмана в одном гетманстве — не уживутся. Который же устоит? Дорошенко или я? Рассудим: мне Москва верит, она хлопотала сама о том, чтобы меня поставили гетманом. — Дорошенко не верит больше никто! Я про свои планы молчу, и никто о них, кроме меня самого, не ведает. — Дорошенко же прокричал о своих по всем ярмаркам! Я умею согнуться, где нужно), лишь бы пробраться к цели, — Дорошенко любит стучать лбом в стену! Скажу тебе ещё больше, — Дорошенко забыл, что в делах политики холодный разум сделает гораздо больше, чем пылкое и не в меру гордое сердце.

Самойлович принялся сравнивать свои шансы с шансами Дорошенко.

Мазепа слушал его и не мог не соглашаться с его словами.

— Так вот видишь ли, пане–товарищу, — продолжал между тем Самойлович, — что бы ни затеял Дорошенко, затеет ли он оставаться и дальше под турецким владычеством или отдастся под Москву, так или иначе, Правобережная Украйна перейдет под мою булаву.

Потому-то я снова говорю тебе, друже, брось тонущий корабль и переходи ко мне. Ты будешь здесь моей правой рукой.

— Благодарю тебя, ясновельможный гетмане, от всей души, — произнес искренним голосом Мазепа, наклоняя голову, — ты делаешь мне большую честь и ласку, но я не могу изменить… не в силах я покинуть гетмана в такую страшную минуту.