Руина

— Я ценю еще больше твои благородные чувства, — произнес так же искренно Самойлович, — счастлив Дорошенко, что имеет таких друзей! Но ты ошибаешься в одном: это не будет измена, а только благоразумие; суди сам — чем ты дольше останешься с Дорошенко, тем дольше он будет бороться, а чем дольше он будет бороться, тем больше бед свалится на бедный народ, тем больше разорится край, — ergo…

— Но, ясновельможный гетмане, если ты все перемены в правлении Украйны приписываешь мне, — возразил Мазепа, — то будь уверен, что я уже никогда не обращусь к туркам, значит, буду помогать тому, чтобы одна булава запанувала над всей Украйной.

А когда водворится над Украйной одна булава, то будет у нее и одна рукоятка.

— Ловко сказано! — воскликнул Самойлович и рассыпался в похвалах уму и способностям Мазепы.

Мазепа, который во все время разговора не выпускал из мысли Марианны, понял, что теперь настал самый удобный момент обратиться к Самойловичу с просьбой.

Много стоило труда Мазепе успокоить оскорбленного гетмана. Никакие победы неприятелей, никакие превратности судьбы не потрясли бы его так, как это приглашение врага, клонившееся, очевидно, к низложению Дорошенко и торжеству Самойловича.

Принудить себя самого отправиться в стан Самойловича у него не хватило силы; с страшной болью душевной отдал он приказание Мазепе поехать на раду к Самойловичу и согласиться от имени Дорошенко на все уступки, — и Мазепа поехал.

Но какой же удар был для Дорошенко, когда Мазепа, возвратясь от Самойловича, объявил ему, что опоздал на раду и что гетманом Правобережной Украйны избран единогласно Самойлович, который и стал теперь единым гетманом на всю Украйну.

Известие лишило Дорошенко рассудка; как подкошенный, опустился он на кресло и долго, несколько часов, не произносил ни слова. Мазепа и Кочубей в ужасе послали за знахарками, чтобы последние вылили переполох или отшептали, но он выгнал их и заперся в своей опочивальне.

Так прошел день, настало утро и принесло с собою еще новое ужасное известие. Оказалось, что Ханенко уже положил свою булаву перед Самойловичем и что Самойлович, вопреки обещанию, данному Мазепе, не брать силой Дорошенко, идет с войском на Чигирин, чтобы привести Дорошенко в свой лагерь.

Это известие сорвало в одно мгновенье охватившее гетмана оцепенение. Мысль о том, что ненавистный Самойлович стал уже полновластным хозяином над Украйной, довела гетмана до какого-то безумного исступления. В припадке отчаяния, не имея в руках никакой силы, он решился прибегнуть снова к ужасному средству — призвать на помощь турок и татар.

К следующему утру гетман приготовил сам лично письма в Турцию и в Крым. Кочубея он решил отправить к султану, а Мазепу в Бахчисарай, к хану.