\

Но я не судья тебе. Убив тебя тут, я стал бы подобен тебе. Я отведу тебя на суд людской. Подонок! Позорище Стрибога!

И он ещё раз пнул свёрнутый из паутины кокон. На этот раз внутри что-то дёрнулось и застонало.

Штопор аккуратно разгладил паутинки, которые помялись после удара дедовым ботинком и преданно посмотрел на меня.

— Ну, рассказывай, что ты тут натворил? — спросил я, вкладывая в слова всё тепло, на которое был способен, полностью следуя заветам Кропоткина.

— Я, когда пришёл, тут много-много вкусного было! Вот этот вот, — он ткнул лапкой в кокон, — тут везде бжу-у-ух делал. Вертелки такие с ветром, — я так понял, это Штопор о смерчах рассказывал. — Вкусные, как беляши на вокзале, но маленькие. Я их ам-ам, и всё. А он воздух давай везде откачивать, но — дурной же, сначала трещин везде наделал, а уже потом душить решил. Ну я его цапнул, конечно, за попу, — паук, который сейчас был размером с собаку, обнажил жвало и показал, как он это сделал. — Тот давай кричать: «Ай-ай-ай!». Я и укатал его, чтобы не хулиганил. А потом вот тот дядя, — он указал на Романова, — решил меня покормить всякими разными сладостями. Боялся и кормил, кормил и боялся. Ням-ням-ням.

Подняв бровь, я обернулся к Романову, который слушал весь наш разговор с немым вопросом во взгляде. Скорее всего, он понимал ещё не всё, что лопотал фамильяр, но последнее точно разобрал."

"— Да я перепугался до жути, — признался Романов, наливая себе новую порцию в квадратный бокал. — Думал, помираю уже от кислородного голодания, вот и мерещится всякое. Ну я в него весь запас защитных артефактов и запустил. А он только знай: «Ням-ням». У меня до сих пор руки трясутся, — и он продемонстрировал пальцы, которые действительно немного подрагивали.

— Дядь, а у тебя ещё не осталось тех красненьких? — засмущавшись, спросил Штопор. — Они самые сладкие.

— Что ещё за красненькие? — удивился дед и тоже перевёл взгляд на Романова.

— Тотальный уничтожитель всего живого в радиусе пятнадцати метров, — пожал плечами Пётр Алексеевич. — А у него даже изжоги нет. Я в шоке, — а затем он боязливо обратился к Штопору. — Нет, неведомая зверушка, к сожалению, тех красненьких больше не осталось. Вообще больше не осталось артефактов. А ведь это годовой запас был, — последнюю фразу он сказал, ни к кому конкретно не обращаясь.

Внутри кокона что-то задвигалось. Судя по всему, Орлов, наконец, пришёл в себя.

— А он оттуда не выберется? — оглядывая свёрток из паутины, спросил Дед. — А то придётся сейчас тут ещё обстановку попортить.

— Нет-нет-нет, — замотал головогрудью Штопор. — Это нельзя! Невозможно! Попробуйте!

С этими словами фамильяр слез с закрученного в паутину Орлова, подобрал острый осколок стекла, лежащий тут же, и протянул его Державину-старшему.