\

– Что ты видишь? – спросила она, когда мы подошли к большому зеркалу в холле.

– Себя, – невинно улыбнулась я.

– А я, – строго начала она, – весьма привлекательную барышню, которая способна стать достойным украшением любого приема.

– Вам не кажется, что она несколько похудела? – разглядывая собственное отражение, поинтересовалась я.

– У нее идеальная фигура, – пристраиваясь рядом, заметила матушка. – Красивые выразительные глаза, точеный носик, высокие скулы, приятные губы.

– Вы меня смущаете, Елизавета Николаевна, – улыбнулась я.

– Всего лишь констатирую факт, – ответила она. – Ты ведь именно так говоришь?

– От вас ничего не ускользнет, госпожа Волконская, – голосом Фариха произнесла я.

– Тебе – двадцать шесть. Самые прекрасные годы…

– У меня есть еще минимум четыре, прежде чем высший свет поставит на мне крест как на окончательно пропащей.

– Ты упускаешь свое время. – Теперь в ее интонациях можно было услышать горькие нотки.

– Матушка… – укоризненно протянула я. – Это уже из запрещенных приемов.

– Слишком умная ты у меня, – качнула она головой. – И волосы зря подстригла. Тебе очень идет короткая стрижка, но…

– Никаких «но», – приложила я палец к ее губам. – Нас ждут.

Вздохнув – аргумент был из тех, против которых не устоять, матушка бросила еще один взгляд в зеркало, теперь уже на себя, и первой направилась в сторону гостиной, из которой можно было выйти в сад.

– Слышала, у тебя новое дело? – спросила она, когда я догнала.

– Так быстро? – Удивляться не стоило. Матушка входила в тот узкий круг жителей Марикарда, который узнавал о происходящем в столице едва ли не раньше, чем соответствующие службы.

– Решение уже принято? – проигнорировала она мой вопрос.

– Матушка! – воскликнула я, напоминая о нашей договоренности. Пока дело не закрыто – никаких подробностей.

Потом они становились уже ни к чему.

– Это – политика, – посмотрев на меня, заметила она. – Нужно иметь опыт…"

"– Я – оперативный следователь, – поправила я ее. – Мое дело – полнота картины. Все остальное…

– Я беспокоюсь за тебя.

Наш разговор приобретал все более странную форму. Я говорила… Она говорила… Кто-то кого-то точно не слышал. Или не понимал, что было значительно хуже.

– Надеюсь, господину Соулу ничего не известно о вашем беспокойстве? – сделала я не очень лестное для себя предположение.

Фарих и матушка были не просто знакомы. Было у меня подозрение…

Единственным доказательством их возможной связи служило благосклонное отношение госпожи Волконской к мужчинам его возраста и типажа. Для следователя все равно, что ничего.

– Он тебя обижает? – резко остановилась матушка.

Увы, это тоже ничего не значило. Всего лишь ее желание защитить меня, подкрепленное возможностью это сделать.