Сердце Проклятого

 — Причем бессовестные, нажившие состояние грабежом беднейших прослоек арабского населения! Если верить моему другу Бене Борухидершмоеру — утихомирить совесть легче, чем чувство голода. И он таки прав! В ресторан пригласить тебя не могу, не одет, а вот в местной забегаловке нам самое место. Не знаю, как ты, а я умираю от голода! Перекусим, а в процессе и решим, к какому берегу нам прибиться…

В Старом городе небольших ресторанчиков почти столько же, сколько сувенирных лавок. Здесь, буквально в двух шагах от главных туристических маршрутов, было сравнительно тихо и, если не обращать внимание на детали, то вполне можно окунуться в атмосферу настоящего старого Иерусалима.

Харчевня, которую облюбовала Арин, убери из нее пластиковую мебель, допотопный телевизор в углу и холодильник, вполне могла бы существовать лет двести-триста назад. И хозяева, пожилая арабская чета, соответствовали этому впечатлению. Он — толстый, весь поросший черной шестью, словно камень мхом, остро пахнущий потом, чесноком и еще какими-то специями. Она — маленькая, высохшая, морщинистая, с руками — птичьими лапками и птичьей же головкой на тонкой веточке шеи.

Вид беглецов не вызвал у них удивления. Меню в харчевне обнаружилось только на арабском и занимало один лист крупным почерком, зато готовили здесь вкусно, а стоила еда дешево. Через несколько минут весь стол был заставлен тарелками и пиалами с разнообразными закусками из овощей и мяса, вид, вкус и названия которых привели бы в недоумение любого европейца.

Только управившись с большей частью принесенного толстяком-хозяином, профессор и Арин почувствовали, насколько были голодны, а через несколько минут — насколько вымотались.

Сказать, что их начало клонить в сон — это ничего не сказать. Рувим заказал кофе по-арабски, и хозяин тут же принес щербатые старые чашки с густым напитком, испускавшим оглушительный аромат. Древний телевизор в углу бубнил неразборчиво, по экрану стекала выцветшая картинка, бежали помехи, над остатками еды закружились голодные весенние мухи, счастливо избежавшие развешенных по углам «липучек».

Профессор Кац не сразу понял, что именно рисует немощный от возраста кинескоп, а когда понял, кофе потерял для него вкус, а съеденное мерзко зашевелилось в животе.

Канал был арабским, но такие новости транслировались лицензированными станциями в обязательном порядке.

— Твою мать… — сказал Рувим на языке страны, в которой родился. — Твою ж в бога в душу мать!

Арин идиому поняла частично, но, повернувшись к экрану, сама охнула от неожиданности и страха.

На весь Израиль показывали ее фотографию (взятую из армейского личного дела) и фотографию Валентина. Текст можно было не слушать.